Не любит он таких резких слов, но, когда стоит вопрос об искусстве, о порядочности и дело заходит столь далеко, - приходится.
..."Светлейший" ушел, и Борис Михайлович поспешил в гостиную.
Там за столом уже сидели Саша с мужем, мама, Михаил.
Обед в семье Кустодиевых всегда проходил весело. Вот и сегодня Михаил подшучивал над Василием Кастальским. Саша весело смеялась. А после обеда Екатерина Прохоровна пробежала своими маленькими, уже сморщенными руками по клавишам пианино, и Борис Михайлович запел приятным тенором:
Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые...
Остальные подпевали. Все было как в старые времена в Астрахани. "Клан Кустодиевых" был жив! За этим негромким пением, за простой и печальной мелодией чувствовалась общность людей, скрепленных не просто родственными чувствами, но чем-то гораздо большим.
Нехотя вспомнишь и время былое, Вспомнишь и лица, давно позабытые...
После обеда оба брата пошли в мастерскую художника. "Попозируй мне, попросил Борис Михайлович, - хочется закончить портрет князя, а одежду и кресло можно писать и без него". В искусстве он был "запойный" - дорожил первым, непосредственным впечатлением, верил, что только быстрая работа дает жизнь картине. А если ее "заездить", тогда прощай! Это было и с любимой моделью, и в таком случае, как сегодня.
Какое-то время они сидели друг против друга. Михаил насвистывал. Кустодиев молча работал, бросая взгляды на складки, фиксируя свет на плечах, на рукавах, на груди.
Вдруг Борис Михайлович отложил кисть, вытер руки и стал говорить тихо, словно для себя:
– Михаил, я дошел в живописи до стенки. Все это ни к чему, - он оглядел висевшие картины. - Старье. Это было, было, было... Витте - как у Репина, Матэ - как у Серова, Нотгафт - тоже.
Михаил знал эти приступы неверия и обычно умел успокоить брата.
– Что ты говоришь? Побойся бога. Именно теперь, когда ты достиг такого большого успеха. Репин считает твоих "Монахинь" лучшей картиной сезона. Хвалит Серов! Уходит в отставку из училища и предлагает тебя на свое место.
– Да, да, Серова я очень люблю и ценю, но... Ты понимаешь, эта чернота, эта блеклость тонов угнетает меня... Где взять такую краску, какую дает природа, - пронзительно-желтую, как осенний березовый лист, зеленую, как озимое поле, яркую, как бабочка? Где взять ее? В этих портретах, где все похоже, "натурально", не добиться чистоты цвета. Все надо начинать заново... Или кончать... Все.
Он взглянул своими пронзительными искристыми глазами прямо в глаза брату и решительно закончил:
– Нет! Я должен бросить живопись!.. И заняться скульптурой. Там уж, по крайней мере, не мучает цвет...
Он взял левой рукой локоть правой, как бы держа на весу и раскачивая.
– Ну так и делай скульптуру, раз она тебе по душе, - просто рассудил Михаил. - У тебя хороши в скульптуре и Саломея, и мой портрет, и Добужинский, и Ремизов... - Он остановился, подумал и продолжал: - Но ведь после твоих "Ярмарок" все в один голос говорили, что это твоя тема. "Ярмарки"! - да таких нет ни у кого!
– "Ярмарки"... - Кустодиев чуть смягчился. - Там, пожалуй, есть то, что я хотел бы видеть в других вещах. Но, говорят, это лубок, а не картина... - Он встал, прошелся по комнате, "баюкая" руку. - Я, понимаешь, радостного искусства хочу, потому и мучаюсь. Ведь какой бы мороз ни был, солнце, появившись, растопит его. Я принципиальный оптимист и вдруг... расхныкался. Ну довольно.
В письме к жене в те дни он писал:
Высокая и беспомощная мечта многих людей России о прекрасном наталкивалась на неподвижное и жесткое тело действительной жизни. Не находя прекрасного вокруг, художники в начале века искали его в искусстве, создавали полотна, которые давали иллюзию благополучия и воплощенной надежды. Поколение жаждало красоты.
Серов говорил: "Пишут все тяжелое. А я хочу отрадного!"
"Версали" Бенуа и "Маркизы" Сомова создавали иллюзию отрадного. Даже портреты своих современников (Блока, Кузьмина) Сомов делал как бы сквозь дымку воспоминаний.
Рерих тянулся к древней и таинственной истории.
Дягилев славил красоту и писал: "Творец должен любить красоту и лишь с ней одной должен вести беседу во время таинственного проявления своей божественной сущности".
И для Кустодиева, который еще не нашел своего стиля в живописи, это время было полно мучений и поисков.
