26 февраля, всего девять дней спустя после разгрома Уорвика при Сент-Олбансе, Эдвард покорил Лондон. Никогда в жизни вы не видели картины, подобной той, какая встречала его при въезде в городские ворота'. Улыбка возникла и ускользнула так быстро, что Френсису не удалось проследить ее исчезновение. 'В тот день лондонцы приняли дело Эдварда, как собственное.
Тремя днями позже, делегация знати под предводительством Уорвика пришла к замку Байнард и, в этой самой зале, просила Эдварда принять корону.
Тем не менее, его миропомазание пришлось отложить. Всего за одиннадцать дней Эдвард сформировал армию и выступил на север. Он встретил войско Маргариты у Таутона, в двенадцати милях от Йорка. Сражение развернулось в разгар сильнейшей за годы метели и затянулось на десять часов. После окончания битвы говорили, что воды реки Кок-Бек окрасились в ярко-алый цвет, и двадцать тысяч мужчин погибли или умирали. Эдвард победил.
Каких-то три месяца прошло со дня гибели моего мужа у замка Сандл до торжества Эдварда при Таутоне. То, что оказалось не под силу моему супругу, то, с чем не справился Уорвик, сделал Эдвард... через неполный месяц после своего девятнадцатого дня рождения.
Понимаете меня? У нас с сыном часто происходят разногласия. Он - истинный Плантагенет и подвержен слабостям плоти и гордыне, чем замечательно воспользовался Уорвик. Но все это я рассказываю вам ради уверенности...что ничто на благословенной Господом земле не уведет его от возвращения и предъявления своих прав. Если Карл Бургундский откажет Эдварду в помощи, он будет просить ее у Франциска, герцога Бретани, или у Иоанна Арагонского, а если понадобится, у Великого Визиря Османской империи'.
"Я знаю моего сына. Он вернется... и когда он встретится с Уорвиком на поле боя, то победит".
"Да", тихо ответил Френсис. "Я верю в это". Честность заставила прибавить - "Мне приходится в это верить".
Сесиль взглянула на юношу. "Как и мне", невозмутимо произнесла она.
Вестминстер. Ноябрь 1470 года.
Как только на смену октябрю пришел ноябрь, погода значительно ухудшилась. Снег начал покрывать землю на рассвете пятницы, пришедшейся на день поминовения усопших, и, когда Елизавета Вудвилл разрешилась ребенком, город замер, словно непривычный по мощности вихрь смел с улиц все признаки жизни, взбив Темзу в ледяную пену, разметав везде страх затопления низко лежащих берегов и затянув всех, за исключением самых безрассудных лодочников, под крыши таверн и питейных домов.
Элисон, леди Скроуп из замка Болтон, возвращалась в Иерусалимскую палату жилища аббата, находившегося в пределах бенедиктинского аббатства святого Петра в Вестминстере. Именно здесь Елизавета нашла приют для себя и своих детей.
Супруга Эдварда получила прием теплее ворчливого разрешения остаться, приходящегося на долю несчастных низшего ранга, явившихся со ссылкой на старинное право убежища. Томас Миллинг, господин аббат, встретил жену изгнанного йоркистского короля, как если бы она до сего дня была спутницей правящего монарха, использующей его личные комнаты для собственных нужд. Ей было намного уютнее, чем в любых других возможных обстоятельствах, но Элисон охотно допускала, что это положение являлось полным падением для женщины, привыкшей к блеску королевских дворцов в Вестминстере, Элтаме, Виндзоре и Шене.
Элисон удерживала в равновесии маленький деревянный поднос с испускающей пар кружкой с заваренными листьями малины. Не то, чтобы она предполагала нужду Елизаветы в их прославленном терапевтическом эффекте. Напротив, Элисон наблюдала мало появлений на свет, произошедших так легко, как у ребенка королевы, но Марджери Кобб, акушерка, согласилась дать напиток роженице.
В дверях пришлось остановиться. Симпатии к Елизавете Элисон не испытывала и согласилась ухаживать за ней только, чтобы помочь другу и северному соседу своего мужа, графу Уорвику. Но сейчас она признала, они составляли трогательную картину, - мать с ребенком, устроившимся у ее груди, и старшая девочка, прелестное дитя, выглядевшее старше истинного возраста - неполных пяти лет, прикорнувшая у изножия кровати и с крайним интересом рассматривающая сосущего молоко младенца.
Как падают сильные мира сего, пришло в голову Элисон вместе с чувством злобного удовлетворения. Женщина, которая еще недавно ела с золотых блюд, сейчас поддерживает себя и детей половиной говяжьей туши и двумя барашками, еженедельно доставляемыми ей мясником, сочувствующим йоркистскому делу, и корзинками, отправляемыми милосердной герцогиней Йоркской.
Положение Елизаветы Элисон не трогало. По ее мнению, бывшая королева должна была испытывать благодарность, потому что Уорвик оказался человеком чести, презревшим возможность отомстить женщине. Разве он не просил лично, чтобы она ухаживала за женой Эдварда во время ее родов? Элисон предчувствовала, что Уорвик незаслуженно облагодетельствовал Елизавету, и, стоит только ситуации перевернуться, не сможет рассчитывать на ответные добрые действия.
