Дождь со снегом шел непрерывно весь день, но тучи над замком к тому моменту более не придавали небу льдистый оттенок. Обзор вдаль позволял йокистам, укрепившимся в замке, наблюдать за противником, стягивающим силы на лугу внизу. Казалось, враг находился в состоянии беспорядка, даже на расстоянии, словно колебались, - отзывать войска или осаждать цитадель.
В большом зале меж йоркских лордов полыхали жаркие доводы. Острый и непримиримый раскол углублялся. Он отделил отдающих предпочтение втягиванию ланкастерцев в сражение от считающих безумием покидать безопасность крепостных стен. Представитель последней точки зрения был давним другом герцога Йоркского, сэр Дэвид Холл. Он отстаивал с убеждающим нажимом то, что здравый смысл вел только к одному течению событий, - удержать людей в замке и дождаться прибытия старшего сына Его Милости, Эдварда Марча, с подкреплением, собранным им в землях Валлийской Марки.
Остальные, тем не менее, выражали презрение к отсиживанию, словно это может бросить тень на их отвагу, и заявляли с равным пылом, что им доступна лишь одна дорога чести, - принять вызов, брошенный ланкастерцами.
На короткое время решение казалось зависшим в воздухе, но две причины перетянули его в пользу активного отражения приступа. Герцог Йоркский лично придерживался линии отпора. А между тем, ланкастерцы на Уэйкфилдской пустоши разворачивали свои ряды. С подходом подкрепления они стали смелее на вызывающе близком расстоянии от цитадели, однако, держась поодаль от поля достижения стрелы.
Эдмунд стоял в тени, молча слушая. В отличие от большинства своих близких он был обладателем темных глаз поразительного серо-голубого оттенка, точно отражающих его переменчивое настроение. Сейчас эти глаза блестели ясным серым цветом, переходя с одного лица на другое с максимально испытующем выражением. Даже в семнадцать лет он не был, и никогда не являлся, романтиком. Здравый смысл направлял молодого человека, вовсе не надуманные понятия, такие как 'честь' или 'любезность'. Эдмунду представлялось глупым ставить на кон столь многое просто ради труднодостижимого удовлетворения от мести за фуражирную группу. Да, по правде, риск не был чрезмерным, - на их стороне находилось числовое превосходство над ланкастерцами. Но ему все это казалось ненужным, исключительно себе потакающим способом подтверждения рыцарства.
Эдмунд раздумывал, не руководит ли отцом желание отомстить за происшедшее в Ладлоу? Затем его посетило предположение, в здравом смысле ли коренится личное нежелание вступать в бой с ланкастерским войском? А что, если это трусость? Он никогда не участвовал в сражении и мог почувствовать, как желудок переворачивается узлом кверху при одном лишь упоминании подобной перспективы. Нед всегда настаивал, что страх свойственен всем людям, как блохи собакам и постоялым дворам, но у его младшего брата находились свои причины сомневаться. Он свято верил, отец и дядя Солсбери не могли, вероятнее всего, знать как подскакивает сердце, внезапно допрыгивая до самого горла, не могли, возможно, разделять тот ледяной пот, что прокладывает замораживающую тропинку от подмышек до колен. Они были старыми, что ни говори, отцу почти пятьдесят, дяде даже больше. Эдмунд и вообразить не мог, что смерть внушает им такой ужас, каким мучает его, также как не мог подумать, что они подвластны тому же плотскому голоду. Только не в их лета.
Нет, он никогда не мог согласиться с Недом... С Недом, совершенно искренне признавшимся бы в испуге до мокрых штанов, и, тем не менее, расцветающим в минуты опасности, осознанно ищущим риска, с ним Эдмунд, скорее всего, расходился. Он угрюмо составлял брату пару, опасность к опасности, в течение всего их мальчишества, проезжая по крошащемуся скалистому обрыву, проплывая верхом на лошадях через разбухшие от дождя реки, берега которых соединялись абсолютно уравновешенными мостами. Но Эдмунд никогда не был способен убедить себя, что Неду знаком известный ему страх, и, когда другие хвалили его отвагу, юноша испытывал тайный стыд, словно совершил каким-то образом серьезный обман. Обман, который в один прекрасный день окажется разоблачен.
Сомневаясь в собственной храбрости, сейчас Эдмунд точно также сомневался в правильности своего суждения. Он больше не мог быть уверенным, почему посчитал запланированную атаку невыгодной. Да и при уверенности, для него оказывалось невозможным дать иной ответ, нежели тот, что он дал отцу, в конце концов обернувшемуся к сыну и спросившему: 'Ладно, Эдмунд, а ты что скажешь? Стоит нам показать Ланкастерам, какую цену следует заплатить за нарушение перемирия?' 'Думаю, выбора у нас нет', спокойно прозвучал сыновний ответ.
