Снова молчание. 'И Генри'. Это было произнесено так тихо, что солдат еле расслышал ее, и с эмоциональной модуляцией, значение которой он не смог определить.
'Да,' прибавила Маргарита, также тихо. 'Мы не должны забыть о моем супруге, короле'.
Солдат быстро окинул ее взглядом, но увидел лишь красивый профиль, копну блестящих темных волос, рассыпавшихся из стягивавшей их прически во время ее падения в снег. Увидел то, что Маргарита позволила ему увидеть.
Аббат с трудом поднялся, счищая снег с одеяния, вытряхивая его из складок монашеского капюшона, лежащего на плечах. Окоченевшая одинокая фигура, одетая в черное платье бенедиктинцев в окружении завалов не тающего белого мира. Губы старика дрожали. Аббат принял язвительное замечание Маргариты Анжуйской близко к сердцу и сейчас молился за любимый город и великолепное аббатство святой Марии, заключавшие в себе всю его жизнь.
Поутру в понедельник страх разбудил горожан Йорка. Новость быстро разлетелась по городу. Сражение при Таутоне оказалось одним из самых жестоких, что когда-либо разворачивались на английской земле. Таутон стал кровавым крещением Эдварда Йорка. Теперь никто не мог бросить вызов его верховной власти. Вся Англия принадлежала Эдварду, и жители Йорка не оставили ему ни единой причины милостиво смотреть на свой город.
Бледное солнце нерешительно появлялось и торопливо заходило, нанесенный ветром снег и грязь придавали улицам крайне заброшенный вид. Редкие подмастерья появлялись в поисках дров для обогрева лавок своих хозяев. Нависающие верхние этажи обитых балками домов были плотно захлопнуты. Главные рыночные площадки - Рынок Четверга и Мостовая - выглядели заброшенными, ларьки, что раньше кренились под весом ланцет-рыбы, яблочного масла и трав - пустовали или вовсе не были установлены. Все это служило свидетельством того, что народ собирался на набережных реки, сразу за мостом, где причаливали все выходящие в море корабли накануне прибытия в Йорк.
Как бы то ни было, город выглядел спокойным, скорее царило настроение принятия ситуации, нежели паники. Можно было бы упомянуть о бегстве, но лишь очень глупых и крайне напуганных. Йорк был вторым по плотности городом Англии, с населением в пятнадцать тысяч человек. Пятнадцать тысяч жителей не могли устремиться в промерзшее захолустье, предоставив пожилых и немощных их судьбе. Они несли на плечах основное прегрешение поддержки неправильной стороне в гражданской войне и сейчас храбро подбадривали друг друга в связи с последствиями своей ошибки. Состоялось необычное собрание сразу после утренней службы, прошедшей в сорока одной приходской церкви внутри и вокруг города. Затем началось ожидание.
Уильям Стоктон, господин-мэр Йорка стоял бок о бок с Джоном Кентом и Ричардом Клейбруком, шерифами Йорка, перед Миклгейтскими вратами. Рядом с ними находились городские казначеи, члены городского управления и большинство членов общественного совета. На всех были алые церемониальные одеяния, покрытые мехом и выражающие своей торжественностью почтение королю из династии Йорков. На всех лицах читалась сильная неловкость.
Утро встретило небольшую толпу собравшихся, всегда поддерживавших Йорков и тех, кто надеялся выскрести милости от нового монарха, бесстрашного, юного, болезненно любопытного. Но пока мало что происходило, хотя, жители проводили время, создавая нелепые слухи и всматриваясь в человека, стоящего рядом с господином-мэром.
Джону Невиллу исполнилось только тридцать лет, но выглядел он намного старше, благодаря солдатскому обветренному лицу и глубоко посаженным карим глазам, от которых мало что могло ускользнуть. Узнав о поражении Ланкастеров при Таутоне, городские главы тут же поспешили в замок Йорк освободить человека, приходящегося братом могущественному графу Уорвику и кузеном королю. Невилл спокойно выслушал просьбы выступить от имени города, оказать любезность и еще совсем немного слов, потому что ключа к нему у городских руководителей не было, не говоря уже о его чувствах или намерениях.
Джон Кент, юный шериф, приблизился ближе и вежливо заговорил: 'Господин? Правда ли, что Его Милость Король запретил своим людям грабить, чинить насилие и совершать святотатства под страхом смертной казни?' Таким был самый успокаивающий слух, будоражащий город на данный момент, правдоподобие которого заключалось в циркуляции еще до победы Йорков при Таутоне.
Джон Невилл пожал плечами. 'Что до этого, мастер Кент, я не тот, кому следует задавать подобный вопрос. Уже шесть недель как я гощу в плену у Ланкастеров. Боюсь, что моя осведомленность о действиях Его Милости Короля уже потеряла свою актуальность'.
'Думаете .... думаете, он действительно мог такое сделать?' - настаивал Кент, но Джон Невилл заслонился ладонью от неровных лучей зимнего солнца, освещающего окружающее море снега.
'Приближаются всадники', заметил он, как только часовые на городских стенах закричали, обернув головы к южному направлению дороги.
