При виде брата граф Уорвик расплылся в ухмылке и осадил своего скакуна. Угрюмое лицо Джона Невилла изменилось: сняв тяжесть лет одной улыбкой, он выступил вперед, стоило его брату спешиться. Они пожали друг другу руки и обнялись.
'Никогда не думал, что ты будешь ласково смотреть на меня, Джонни!'
'От счастья', просто ответил Джон, заставив Уорвика снова рассмеяться.
'Нед и я надеялись, они побоятся отправлять тебя на плаху, вдруг она не выдержала бы человеческую тушу. Хвала Господу Иисусу, что Сомерсету самому пришлось побеспокоиться о безопасности своего брата!'
'Она уже дошла до него, Дик. Где-то прошлой ночью'.
Уорвик кивнул, значительно заметив: 'Мы сильно на это надеялись'.
'Победа действительно была поразительной? Каковы наши потери?'
'Да, Джонни, победа оказалась грандиозной. Что до потерь, они невероятны, я таких никогда не видел. Придется выкапывать общие могилы в ближайшие дни. Не удивлюсь, если число мертвых окажется вдвое больше десяти тысяч, когда все будет сказано и сделано'.
'Господи!'
'Мы не виделись с тобой целых шесть недель, а Неда ты встречал в прошлом декабре. Так? Слишком многое надо обсудить, Джонни. Голову не приложу, с чего начать'.
'Будет отлично, если начнешь с приветствия господина мэра и этих осененных печалью душ, ждущих словно овцы, что их сейчас зарежут'. Джон украсил остроту улыбкой, а брат расхохотался, двинувшись вперед, чтобы принять приветствия всего Йорка от его смущенного мэра.
Уорвик оказался восприимчивее, нежели господин мэр смел надеяться. Недавний противник слушал с ободряющим вниманием заявления горожан о верности Его Королевской Милости, их поздравления с блестящей победой при Таутоне и выражения сердечной надежды, что Его Милость Король отнесется с пониманием к прошлым обетам преданности, которые жители адресовали Ланкастерам.
Ответная речь звучала уклончиво, но так любезно, что народ растаял и с возрожденным доверием стал ждать прибытия своего юного короля.
Йоркисты, рассыпавшиеся меж толпы, устроили овацию, благоразумно подхваченную остальными. Эдвард мог видеть улыбки, появляющиеся на каждом встречающемся лице, впечатляющее волнение йоркистских белых роз и свой собственный символ - солнце в зените, алый цвет Невиллов и голубой с темно-красным Йорков, господина мэра, членов городского управления и, попадая на самый гребень радостной волны, - кузена Джона. Тот ухмылялся, поднимая руку в необычном приветствии. Его ладонь тыльной стороной разрезала воздух, - жест восходил истоками к детству Эдварда, к языку жестов, которым он с Эдмундом общались со своими кузенами Невиллами. Движение означало одобрение, запасенное для самых отчаянных подвигов. Эдвард рассмеялся и слегка пришпорил своего скакуна.
А потом он увидел головы, венчающие Миклгейтские Ворота, - прямо над собой. Эдвард рванул за уздцы так резко, что ужаснувшийся конь ошеломленно встал на дыбы, и испуганной публике показалось, что юноша сейчас вылетит из седла, а его скакун - потеряет равновесие. Раздались внезапные крики. Толпа была довольно маленькой, чтобы все могли наблюдать происходящее, обойдясь без обычной толкотни, но несколько человек двинулись на дорогу, словно намереваясь удержать падающего коня. Спокойных голов оказалось больше, и несколько солдат вернули храбрецов на свои места. Эдвард вернул скакуна к послушанию, но, когда молодой человек его успокаивал, окружающим было ясно, что действует он инстинктивно, не прокручивая свое поведение в голове. Эдвард все еще смотрел вверх на Миклгейтские Ворота.
Толпа умолкла. Солдаты Йорков были не менее тихи. Даже лошади казались замершими на своих местах. Период окаменелой неподвижности не разбивался, напротив, продолжал тянуться, словно конца ему не предвиделось.
Уорвик последовал за устремленным вверх взглядом Эдварда. Он также заметил выставленные головы, так как первым осадил коня перед главным въездом. Уорвик посмотрел наверх, отвернувшись затем назад. Едва ли зрелище возможно было назвать приятным, но вопрос узнавания стоял под крайним сомнением, особенно спустя три месяца с начала демонстрации в условиях йоркширской зимы. Подобная реакция оказалась неожиданна. Эдварда не так легко было вывести из равновесия, - с подросткового возраста он отличался довольно сильным самообладанием, не свойственным его годам. Уорвика иногда раздражала самоуверенность юноши, но сейчас стало понятно, как он привык полагаться на это качество Эдварда, на спокойствие, с которым на него можно было рассчитывать, на сохранение безмятежного внешнего вида под оказываемым давлением, на легкость в сдерживании эмоциональных проявлений. Перечисленные характеристики превращали Эдварда в неоценимого союзника и замечательного товарища.
