Джон приложил усилия, чтобы точно быть в Вестминстере к десяти часам утра на следующий день. Но его надежды стать преградой между братом и кузеном, доказали свою бесполезность. Проходя через переполненную приемную, он узнавал множество лиц, в преобладающем количестве принадлежащих Вудвиллам, потом ненадолго остановился, - обменяться любезностями с сэром Джоном Говардом, стойким йоркистом и старым другом. Далее Джон продолжил путь, проследовав в прилегающую комнату, где совсем не удивился, обнаружив лорда Гастингса, и не обрадовался, увидев юного кузена, Джорджа Кларенса. Он поприветствовал Джорджа с небрежной вежливостью, хотя все еще хранил досаду на него за не ко времени пришедшееся откровение прошлой ночью. Джон ожидал встретить здесь Джорджа. Молодой человек всегда стоял в передних рядах медвежьей травли, мрачно подумалось Джону, но он тут же отвернулся засвидетельствовать почтение Гастингсу. В течение шести лет, минувших со дня предъявления Эдвардом прав на корону, Уильям Гастингс вознесся с, казалось бы, невероятной легкостью. Посвященный в рыцари на поле Таутона самим Эдвардом, он стал бароном Гастингсом в первый же месяц после июньской коронации. В этом же месяце он получил почтенную должность лорда-канцлера. И не могло найтись лучшего доказательства его внезапного выдающегося общественного положения, чем засвидетельствование факта, что в 1462 году Джон Невилл и граф Уорвик посчитали Гастингса достойным супругом для своей сестры, Екатерины.
Джон поздоровался с зятем в тоне вежливой охотности, если не истинной мало-мальской привязанности. Он и Гастингс слишком отличались, чтобы быть друзьями, но возражения против нового родственника у Джона отсутствовали. Довольно странно, при дворе находилось мало людей, за исключением только королевы, и Невиллу пришло в голову, что Елизавета должна возражать против измен Неда больше, чем ей позволено. Иначе, почему она так невзлюбила Гастингса? Ибо Гастингс являл собой больше, чем лорда-казначея Эдварда. Не взирая на одиннадцатилетнюю разницу в возрасте между двумя мужчинами, Уилл Гастингс был ближайшим другом и любимым товарищем в загулах двадцатипятилетнего короля.
Никого другого в покоях не наблюдалось. Джон озадаченно нахмурился, но потом заметил закрытую дверь и все понял.
'Они внутри?' - спросил он, и Гастингс кивнул.
'Нед прав по этому вопросу, ты знаешь', - произнес он тихо.
'Знаю, Уилл. Как только договор будет подписан, Карл возобновит свободную торговлю и поднимет чертово эмбарго, наложенное ими на ввоз английской шерсти'.
К изумлению Джона, Уилл покачал головой.
'Что ты подразумеваешь? Конечно же, Уилл, ты не отрицаешь, что Бургундия всегда представляла для нас самый выгодный рынок для торговли тканями'.
'Разумеется, не отрицаю. Для Неда вопросы торговли имеют огромное значение. Такое же огромное, как его убежденность в том, что попытка сблизиться с Луи Французским может сравниться с открытием настежь дверей амбара и заманиванием волка под одну крышу с овцами. Нет, это не то, что я имею в виду. Я пытаюсь объяснить, что даже если сам считаю, Нед ошибается, отдавая предпочтение Бургундии перед Францией, то, все равно, утверждаю, у него есть на это право, а у моего свояка Уорвика - нет. К тому же, король - Нед', добавил он тихо.
Джону пришлось согласиться со всем, что сказал Уилл. Тем не менее, разум и пыл способны существовать совершенно независимо друг от друга. Не важно, до какой степени бешенства довел Джона его брат, но критики в адрес Уорвика от посторонних он вынести не мог, поэтому совершенно хладнокровно поинтересовался: 'Намереваетесь предположить, что мне стоит напомнить это, господин Гастингс?'
Уилл сравнительно печально посмотрел на него: 'Нет, Джонни. Из всех людей, как раз ты в таком напоминании не нуждаешься'.
Спустя какой-то незначительный промежуток времени они услышали громкие голоса, доносящиеся из прилегающих комнат. Внезапно дверь распахнулась, и с такой силой, что старые петли заскрипели, и тяжелая металлическая задвижка заскользила и слетела с двери под причудливым, словно подвыпившим, углом. До мужчин с поразительной ясностью донесся голос Уорвика.
'Я не обязан выслушивать это!'
Он вышел из двери, но снова обернулся, когда Эдвард толкнул дверь с такой же силой.
'Придется! Вы еще не освобождены от должности, мой господин!'
'И ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Кажется, ты уже забыл, мой сеньор', - последнее было произнесено в тоне бешеного презрения, 'если бы не я, твоего царствования бы не случилось!'
'Вот как? А что скажешь о победе при Сент-Олбансе?'
