Анна находилась в тени и выступила вперед довольно неохотно, чтобы склониться перед ним в напряженном реверансе. Эдвард прикоснулся к ее локтям и поднял на ноги, притянув к себе. Приподняв подбородок девушки, кузен всматривался в ее лицо с непритворным интересом.
Френсис, знавший лик Анны также хорошо, как и собственный, обнаружил, что изучает его сейчас чужими глазами Эдварда. Изабелла всегда затеняла хрупкую младшую сестру. Но в данный миг Ловелл отметил полупрозрачную кожу без малейшего изъяна, глубоко посаженные темные глаза теплого карего оттенка, испещренного золотыми прожилками. Он столкнулся с ярким блестящим отсветом ее волос, значительно почерневших с детства и получивших загадочно-неуловимый цвет. Ее прическа отбрасывала под меняющимся светом грани оттеночной шкалы от каштана, прореженного солнечными лучами, до вспышек красно-коричневого. Словно в первый раз Френсис открыл полную нижнюю губу, придающую рту провокационную сердитую надутость, неожиданно и останавливая на себе, контрастирующую с тонко прочерченными скулами и узким прямым носом. В изумлении в голову пришло: "Что же это, она ведь настоящая красавица!"
Последнее явилось поразительным открытием для Френсиса, ибо, вплоть до нынешнего вечера, он смотрел на Анну теми же любящими и незрячими глазами, что и на собственных сестер. Но внезапное падание пелены с глаз не продвинулось дальше, - он прекрасно осознавал, - ее сердце давно отдано. Хотя Ловелл и поймал себя, впервые за много месяцев, на мыслях о той Анне, что была его женой, ровеснице первой, но намного дальше от него, чем Анна Невилл могла когда-либо быть. Неужели и она расцвела и обрела женственность? - задался вопросом вдруг заинтересовавшийся Френсис.
Он был так захвачен своими размышлениями, что пропустил обмен приглушенными репликами между Анной и Эдвардом. Скорее тихую ремарку последнего, потому что девушка ничего не произнесла. Она отступила, натолкнувшись на Френсиса, и он заметил, каким ярким цветом занялась ее кожа. 'Анна, что он тебе сказал?' - прошептал юноша. Девушка заколебалась, но потом поделилась еле слышным голосом, вынудившим Френсиса напрячься, чтобы разобрать ее слова. 'Он сказал... он сказал: 'Значит, ты и есть Анна Дикона''.
В середине сентября Джордж и Изабелла с впечатляющей свитой въехали в замок Миддлхэм. Окрестные жители, в течение долгого времени привыкшие к поразительному великолепию, казалось, постоянно окружающего их господина Уорвика, тем не менее, были ослеплены тщательно проработанным порядком прибытия герцога Кларенса и его герцогини.
Только тогда Эдвард узнал, что созванный парламент неожиданно и без объяснений распущен. Он также понял, что оказался прав относительно намерений Уорвика.
Лично Изабелла Невилл невольно подтвердила его опасения. Она избегала его общества, когда это только становилось возможно, и принимала поразительно неуютный вид в присутствии кузена. Эдварду не составило труда разгадать, почему. Изабелла знала о планах мужа и отца о короновании Джорджа и его вступлении на трон брата, поэтому не представляла, как вести себя с человеком, которого собирались лишить власти, или того хуже. Вначале плененный монарх искренне развлекался, поддразнивая ее, но вскоре осознав искреннюю печаль Изабеллы и пожалев родственницу, перестал совершать попытки искать ее компании.
Эдвард продолжал разыгрывать равнодушие и был так замечательно внимателен к Нэн, что она начала оттаивать от его улыбок и в ближайшие дни начала вести себя, как если бы король являлся почетным гостем в ее доме. Также Эдвард предпринял намеренную попытку очаровать молчаливую Анну, прежде чем опять столкнулся с истиной, как и в случае с Изабель, - лучшей услугой девушке с его стороны станет позволение ей остаться со своим одиночеством.
Лишь с Джорджем маска сползала с лица. Эдварду тяжело приходилось принуждать себя быть с ним вежливым. Частично, такое поведение стало естественным ответом на растущую враждебность брата. Но еще больше оно обуславливалось горьким осадком от того, что представлялось предательством со стороны его собственной крови. Джордж был братом Эдварда, и это делало его поведение настолько же неестественным, насколько оно являлось непростительным.
Что до кузена, Эдвард рассматривал как удачу редкость посещений Миддлхэма Уорвиком в эти сентябрьские дни, причиной служила все более возрастающая трудность в отражении колкостей и саркастических замечаний, совершаемых родственником с едва прикрывающейся вежливостью иронией. Королю становилось сложнее реагировать на несдержанность языка Уорвика, и так прежде известного руководством исключительно личным выбором поведения.
