При свете зарниц Лютава каждый раз торопливо оглядывалась. Даже Молинку она уже потеряла – та вместе с княжичем Ярко сначала держалась рядом, но потом игры и хороводы разметали их, все девушки в белых рубахах и под растрепанными венками казались одинаковыми, и она уже не находила среди вятичанок свою сестру. Вот потерять Твердислава она была бы рада, но тот не отпускал ее от себя и по возможности старался держать за руку. Даже когда она ушла, еще вместе с Молинкой, в девичий круг, куда парень не мог с ней пойти, Твердята не спускал с нее глаз и даже не оборачивался, когда другие девушки тянули его куда-то, тормошили и даже били крапивой. Видимо, он имел строгий наказ от отца не спускать глаз с угрянки и выполнял его со всей ответственностью. При этом он почти с ней не разговаривал и не улыбался. То ли дело княжич Ярко – они с Молинкой сразу принялись болтать и смеяться.
Вот из святилища вынесли огромное чучело Ярилы, свитое из трав и цветов, одетое в нарядную вышитую рубаху. Этот Ярила уже состарился, и соломенная борода доставала почти до его главного орудия. Но если у молодого, весеннего Ярилы оно было огромным, то у этого, старого, – совсем маленьким, слабым, исчерпавшим все силы в священном деле оплодотворения земли.
– Ой ты, Ярила, вешняя сила! – завопила возле него женщина, и Лютава узнала Семиславу. – Ой, умер Ярила, отрада наша! Умер, к Марене ушел! Горе наше, нет его больше!
Она громко хлопнула в ладоши, и все девушки бросились к чучелу. Парни закричали, попытались преградить им путь, но девушки решительно прорывались через заслон и тянули руки к чучелу. Стоял крик, вопль, визг, треск одежды – вокруг травяного чучела разгорелась настоящая битва. Но все-таки девушки одолели – десятки рук мигом разорвали Ярилу на части, и пучки травы полетели в реку. А парни с криком погнали в воду самих девушек. К визгу прибавился плеск.
Уворачиваясь от Твердислава, который и тут подгонял ее пучком травы, Лютава влетела в воду по колено и пошла дальше, стараясь не запутаться в мокрой рубашке. Вокруг нее вода бурлила от множества тел, кипели брызги. Отблески костров на берегу сюда почти не доставали, и она подумала, не удастся ли ускользнуть.
И вдруг какая-то прохладная, крепкая рука взяла из-под воды ее руку. Лютава вздрогнула и застыла в ужасе – рука была не человеческая. Мгновенно собравшись, она приготовилась защищаться – но ее руку тут же освободили, а из-под воды показалась голова красивой девушки. Ее длинные темные волосы распластались по поверхности реки, и нельзя было разглядеть, где же они кончаются.
– Не бойся, – шепнула ей водяница. – Я тебе помогу. Иди дальше по реке, там он ждет тебя. Иди.
Она улыбнулась и обошла Лютаву, направляясь к берегу. А Лютава сразу поняла, что ей хотели сказать, и побрела по дну, по грудь в воде, дальше по течению. Мимо нее плыли, обгоняя, пучки травы и цветов, из которых был сплетен «старый Ярила», пара чьих-то помятых венков. Позади слышались визг, смех, плеск и голос Твердислава: «Лютава, где ты?»
Здесь уже не горели костры, Лютава шла по реке в темноте. Вот вспыхнула зарница, и огненный свет словно вырезал из темноты высокую человеческую фигуру под старыми ивами.
Лютаву словно молнией пробило. Все эти дни вынужденной разлуки она так тосковала по брату, что в груди теснило и было трудно дышать. В ее чувстве к нему слились привязанность сестры и восхищение любящей женщины; она сама не знала, где кончается одно и начинается другое, да и не задумывалась над этим. Он был ее Велесом, основой и опорой мира, воплощал в себе всех мужчин и одновременно был единственным. Их близкое кровное родство составляло ее гордость и оправдывало привязанность настолько сильную, что едва ли какой-то другой молодец в будущем сумеет внушить ей любовь более сильную. Даже тот, кого в конце концов пришлет к ней черный волк Нави, Радомир. Тот неведомый будущий жених может быть прекрасен, как ясный месяц, но он ведь не будет ее братом…
Лютомер шагнул к воде и протянул руки. Лютава торопливо вышла на мелководье, он схватил ее за запястья, вытянул на берег и молча прижал к себе. От ее мокрой рубахи его собственная одежда тоже сразу намокла, но они стояли на песке, обнявшись и чувствуя только, что цельность их двойного существа наконец восстановлена и мир обрел равновесие. Сжимая в ладонях ее лицо, обрамленное мокрыми волосами, Лютомер жадно целовал ее, будто пытаясь надышаться после духоты, напиться после жажды. В прикосновении губ своей сестры-Марены ему открывался тот недоступный смертным источник, что бессмертным дарует мудрость и силу.
Утянув ее во тьму под раскидистые ивы, как в шатер, Лютомер помог Лютаве снять мокрую рубашку, а взамен надел на нее свою – вывернув ее предварительно наизнанку, поскольку женщине мужскую одежду носить нельзя, кроме как на новогодних игрищах.
– Не обижали вас? – торопливо спрашивал он, хотя уже чувствовал, что она вполне благополучна.
– Мы сами кого хочешь обидим! – хохотала Лютава.
– Молинка где?
– Не знаю, с женихом сбежала.
– Жених у нее уже? А тебе не досталось?
