Объясняя свои действия, она выглядела так убедительно, что Женя совершил один из самых глупых поступков в своей жизни: он подбежал к Майе и закричал так громко, как еще никогда в жизни. Когда его голос стих, он испытал то самое облегчение, о котором до этого рассказала Майя. Он почувствовал себя свободным, и беззаботным, и абсолютно счастливым.
Даже через десять минут, сидя с раскрытой книгой рядом с девушкой, которая прищурилась, всматриваясь вдаль, он не мог перестать улыбаться. Она медленно макала кисть в кюветы с акварелью и решительно и размашисто наносила краску на лист бумаги, а Женя читал ей книгу. Это ему казалось немного странным, потому что последний раз он читал вслух в третьем классе, но он все равно старался делать это очень выразительно, с разными интонациями. Изредка он успевал посматривать на Майю. Подол ее платья развевался по ветру, а ее рука плавно водила кистью по будущей картине. В каждом ее движении была грация, какой Женя не встречал еще ни в одной девушке до этого, и ему совсем не хотелось отводить от Майи взгляд хотя бы на секунду.
«Вы когда-нибудь наблюдали за рисующим художником? Как он смешивает краски? Как улыбается, смотря то на свою картину, то на саму природу? Это очень занимательно. Каждый должен это увидеть хоть раз в жизни. Ведь художники — это совсем другой тип людей, так же как писатели и музыканты. Они смотрят на окружающую их природу не так, как другие люди. Они будто видят мир сквозь призму розовых очков», — писал позднее Женя, вдохновившись Майиным пленэром. — «Майя — человек уникальный. Художник и музыкант в одном флаконе. Гений, да и только. Сидя рядом с ней у обрыва, мне казалось, что именно этим она и отличается от всех. Она особенная, и в этом я не сомневаюсь ни на секунду».
«Вот кто такой я, определить намного труднее, — размышлял он. — Уже писатель? Нет. Все еще музыкант? Конечно же, нет. Я бы отнес себя к промежуточному типу людей, которые не нашли свой путь в жизни, а находятся в поиске. Это грустно вообще-то, потому как именно таких, не определившихся в жизни, чуть ли не половина земного шара. Я совсем никак не выделяюсь в толпе, шагающей по улице, и даже если бы я ограбил банк, меня вряд ли бы вычислили, потому что во мне нет абсолютно ничего примечательного. Кошмар! Быть никем даже хуже, чем быть тем, чей выбор в жизни кого-то не устраивает — когда ты никто, ты сам себя не любишь. Вот так. Именно поэтому я должен как можно скорее дописать свою книгу».
Но сидя рядом с Майей в траве, Женя не думал обо всем этом. Его голова была забита лишь тем, что она до безумия красива, а судьба мистера Гэтсби слишком трагична. Дочитав роман до пятой главы, он захлопнул Фицджеральда и встал, чтобы рассмотреть картину девушки, которую она еще не закончила. Это был вполне обычный пейзаж: лес, трава, небо, птицы, — именно так Жене всегда представлялась живопись. «Скучно и однообразно», — думал он всегда, рассматривая картины Левитана, Шишкина или Саврасова в книгах об искусстве, которые иногда покупала Марина на почте. Он даже с трудом мог отличить их друг от друга, но сейчас хотел как можно глубже погрузиться в эту тему, потому что живопись была неотъемлемой частью Майиной жизни, а Жене очень не хотелось показаться невежественным. К тому же, смотря на ее картину, он видел размашистость, легкость и удивительную точность передачи момента. На листе бумаги не было ничего особенного, но у нее получалось в неповторимой манере показать акварелью дыхание жизни и свежесть леса. Легким движением руки она прорисовывала мелкие детали так, чтобы они максимально естественно вписались в общий колорит.
