— Я пойду посмотрю, — сказал Эмиль, направляясь к ближайшей из хижин, они манили его.
Жиго отвернулся к плите, молча поворошил огонь. Остальные взволнованно перешептывались, и шелест этот не утихал, словно надоедливо звенело в ухе.
Буц остался на площадке. Он стоял, облизывая губы, и ухмылялся. Эмиль видел это совершенно отчетливо — Буц ухмылялся.
— Не ходите туда, — остановил Эмиля кто-то из толпы.
Эмиль откинул мешковину, занавешивавшую дверной проем.
В нос ударила затхлая вонь плесени. Между кастрюлями и тряпьем лежала на боку голая старуха и курила длинную трубку. Женщина помоложе, тоже совершенно голая, с раздутым животом, стояла, немного скрытая полумраком, наклонившись над узлом.
Она подняла голову.
На него уставились тупые, мутные глаза, словно заполненные густой, расплывающейся жидкостью.
Трахома, с ужасом понял он.
Он не в силах был отвести взгляд от внутреннего вида жилища, не в силах сделать вдох. Кожа его покрылась мурашками.
Подобное состояние слабости не испытывал он с отроческих лет. А тогда с ним такое случалось дважды, и оба раза — в набитом автобусе. Накатывало на него сразу, охватывало жаром, он обливался потом, одежда прилипала к телу.
Он прикрыл веки и резко отвернулся.
Буц не сводил с него глаз, неторопливо выпуская дым…
Эмиль достал платок.
Они пошли назад. Эмиль удирал отсюда, как маленький мальчик.
Буц прав, думал он. Проклятые племенные порядки, это даже не эпоха Марии Терезии! Все уничтожить! Огнем и водой. Ему безмерно захотелось, чтобы сюда нахлынула вода и все начисто смыла. Чтобы лопнули где-нибудь слабые плотины и началось половодье, как на Дунае. Там-то теперь эту вшивую проблему поневоле решат! Там от цыганских слободок не осталось и следа, а здесь они будут торчать еще тысячи лет!
Кровь громко стучала в висках, но он уже различал пенье цикад. Цикады вовсю разливались в пыльной траве и в пшенице. А вот подала голос какая-то пичуга, и все вокруг наполнилось музыкой.
Он наслаждался ароматом воздуха.
У обочины алел дикий мак, по земле разгуливали жуки с твердыми полосатыми панцирями. Меж крышами деревенских строений ярко зеленели купы деревьев.
К чертям собачьим! Не сошелся же свет клином на этой треклятой дыре! Живут цыгане и по-другому! Взять доктора Йожко Червеняка! Эмиль повторял имена, вспоминал знакомых ему цыган…
Опять я! — оборвал он себя.
В последнее время он замечал за собой, что стоит произойти какой-нибудь пакости — и мозг его начинает обороняться: из подсознания выплывают примеры, отвергающие неизбежность неприятного, заглушающие болезненные переживания, — словно пытается сгладить мучительно-тягостное впечатление от ударов судьбы.
Старею, обозлился он на себя. Чего ты добьешься, если будешь от всего отворачиваться? Нету, что ли, у тебя силы видеть все обнаженным, неприкрытым? Как он ни напрягался — не мог отогнать эти утешительные видения. Отталкивал их от себя, а они являлись сами, подкрадывались незаметно. Вот и сейчас снова они здесь.
Солнце весело брызгало своими лучами ему в глаза. Он ни за что не обернулся бы назад.
— Лацко… — Эмиль закурил.
— Ну что, насмотрелся? И как?
— Проклятье. Сколько народу спит в одной хибаре?
— Зимой и пятнадцать человек.
— Как? В одной дыре? Это ж надо ложиться поперек друг на дружку, ты что! Можно ли жить в такой мерзости?
— Цыгане — народ крепкого корня, за них не бойся. И не такое выдержат, представь себе… — Буц насмешливо прищурился. — Месяц назад в одночасье сдохло невесть от чего несколько собак. А потом выяснилось, что цыгане вырыли дохлого поросенка, Пиварницкий закопал; они его слопали, только внутренности выкинули…
Эмиль не ответил и снова покрылся мурашками. Ну да, кишки остались сырыми, а остальное они сварили, невольно отметил он. Дурацкие разговорчики.
Его охватило раздражение против Буца.
— Гетто, — сказал он вполголоса и сердито.
— Гетто? Еврейское, да? — Буц тоже заговорил тише. — То совсем другое дело, одному богу известно, что им пришлось пережить. Да, то было совсем другое. Как ты вообще можешь сравнивать? Я вот думаю…
Неподвижный взгляд Эмиля озадачил его.
— Господи Иисусе, Эмиль, ну зачем ты принимаешь это так близко к сердцу? Ради бога, перестань.
Они молча поглядели друг на друга.
Эмиль крепко сжимал губы.
— Скажи, чего ты добиваешься? Не морочь себе голову, честное слово, в этом нет смысла. Мы сами разберемся.
— Еще бы! Давно пора разобраться! — озлился Эмиль.
— Ну? Ты о чем? — И повторил: — О чем?
Видали гада! Вот гад паршивый!
