Солнце клонилось к закату, от горизонта взметнулись желто-оранжевые сполохи, окрасившие нижний край неба. Во время учебы в Праге Эмиль долго не мог привыкнуть к странному городскому времени. Вечер там наставал значительно позже, чем дома, и день, перед тем как уступить место сумеркам, как бы задерживал дыхание. А приехав домой, он опять-таки удивлялся, что ни свет ни заря, уже во втором часу, просыпались птицы. День здесь начинался, да и кончался тоже, на добрый час раньше.
— Скоро соберутся, — услышал он голос Буца. — Но предупредить удалось не всех, дома не застал.
Эмиль не ответил.
Деревня дремала, застывшая, околдованная зноем.
И вдруг раздался колокольный звон, торопливый, словно убегающий…
— Что это? — насторожился Эмиль.
Буц замер и тоже прислушался.
— Как на пожар. Проклятье, вот еще не хватало!
Он подбежал к окну.
Из-за угла со стороны площади что-то кричали.
Они выскочили на улицу.
Эмиль увидел Петраша — это он стоял возле старой звонницы между ореховыми деревьями и яростно дергал веревку, размахивая руками вперед-назад, словно качал воду из колодца и одновременно призывал на помощь небесные силы.
Колокол повышал голос, задыхаясь, торопил.
— Что горит? — спросил Буц.
— Деревня. Вся деревня сгорит, коли цыган сюда пустим, — откликнулась женщина в черном платке и враждебным, недобрым взглядом смерила Эмиля.
Эмиль с Буцем переглянулись.
Колокол не умолкал, и деревенские суетливо сбегались со всех сторон, пыльные, потные, бросив дела во дворах и огородах. Лица у всех злые, непримиримые.
— Не позволим, и все тут. Никто не имеет права заставить нас!
Голос был пронзительный и ядовито-колючий.
— Выгоним их!
Эмиль в недоумении озирался по сторонам. Все было как в кошмарном сне. Почему? Господи, почему?!
Ему почудилось, что время вернулось на много лет назад: он увидел кучку мужиков, в растерянном напряжении толпившихся перед конторой графского имения. Управляющий с крыльца оглядывал стоявших внизу.
— С понедельника придете трое, больше мне не надо. Так, значит, Шуба, Туранский, Борош. Остальные зайдите спросить через недельку.
Двери захлопнулись, и мужики молча разошлись. А потом, уже на деревенской площади, старый Матейко, для которого долгие месяцы все не находилось работы, вдруг разбушевался, начал орать:
— А ну пошли отсюдова, цыганье проклятое! Вали в слободку, чтоб тебя тут и не видели! Проваливайте!
Глупость, дурацкая бессмыслица, урезонивал он себя. Сердце бешено, громко колотилось.
— Буц… — Он не мог прийти в себя. — Буц… что все это значит? — Он схватил Буца за руку, словно хотел убедиться, что не спит и все вокруг — реальность.
Буц стоял, опустив руки, и лишь едва приметно пожал плечами.
Скованность разом покинула Эмиля, ослепленный гневом, он завопил:
— Что ж это такое? Спятили вы все, что ли? Кому это взбрело в голову? Ты… Ты!
Он вцепился в плечи Буца и затряс его.
— Уж не думаешь ли ты… — Буц побагровел и выпучил глаза, дернулся, словно отталкивал от себя тяжесть; ужас в его глазах отводил какие бы то ни было подозрения.
— Где же он?! Где твой распроклятый комитет? Там вон? Это, что ли, они? — надрывался Эмиль.
— Проклятье. Не говори, Эмиль, будто ты меня… — На лбу у Буца вздулась жила, он захлебывался словами.
Чем этот мерзавец занимался, пока шлялся по деревне? — яростно кричал про себя Эмиль. Все это похоже на него. Господи Иисусе, если сейчас он и ни при чем, то прежнее его отношение к этому…
Сорвавшись с места, он побежал к звоннице.
— Рехнулись вы, что ли? — Это кричал уже Буц, бежавший за ним, он размахивал руками и грозил кому-то.
Эмиля привлек шум у магазина самообслуживания — топот и крики; над дорогой поднялась пыль.
Гнали Дуду. Он бежал сюда, к школе, широко разинув рот, Дудова за ним.
Эмиль ринулся им навстречу, он, как только что Буц, угрожающе потрясал кулаками, ругался, но словно обращался в пустоту. Тогда он повернул назад, к школе, подбежав к двери, резким ударом ноги толкнул ее.
Запыхавшийся Дуда ввалился следом.
Цыган вытирал окровавленное лицо. Волосы его слиплись, загнанный, задыхающийся, он извергал проклятья. Дудова в спадающей юбке, в кофте, сквозь дыры которой проглядывало тощее смуглое тело, прислонилась к стене. Насмерть перепуганное лицо ее кривилось и дергалось, слезы текли по щекам.
Здесь они в безопасности, подумал Эмиль и прислушался к доносившимся с улицы крикам.
— Буц, с этим делом надо разобраться. Пойдем.
Буц в нерешительности переминался посреди конторы и не трогался с места.
Когда же он двинулся, в дверь застучали, и створки ее широко распахнулись.
Вошел Петраш с двумя бабами.
Скотницы прибежали из коровника как были, одежда в чешуйках мякины, в соломе. Эмиль знал их в лицо, с одной даже танцевал на том празднике.
— Надо было доводить до такого, да? — Петраш поглядел на цыгана. — Мы возьмемся за дело с другого конца…
— Выгнать всю эту черномазую сволочь, — перебила его баба. — Или эта банда воровская выкатится отсюда, или мы не выйдем на работу. Никто. Выбирайте. — Она размахивала руками перед самым носом у Эмиля.
— Ну, это вы перегнули, — оборвал ее Эмиль.
