Докурив до половины вторую сигарету, я поморщился и выбросил ее. Курение не помогало, лишь усиливало чувство вины перед самим собой. К тому же я понимал, что делаю себе только хуже. Зная, что моя сила воли почти столь же слаба, как свет самой далекой звезды в пасмурную ночь, я схватил пачку с приборной панели и швырнул ее в направлении мусорной урны, прибитой к стоявшему неподалеку столбу и украшенной призывами беречь окружающую среду. Пачка влетела в урну, даже не коснувшись ее края. Рядом не было никого, кто мог бы это заметить, – как это обычно всегда и бывает. Что ж, наверное, это несколько странно – быть профессиональным баскетболистом.
Из отеля я не выписывался, просто забрал кассету из видеомагнитофона и вышел из номера. Кажется, я подумал, не пойти ли в бар, но на этот раз даже мои основательно увядшие моральные принципы сочли подобный вариант неподходящим. В итоге я обнаружил, что иду к машине, сажусь в нее и уезжаю. Я медленно проехал по Дайерсбургу, дважды побывав в том месте, где погибли мои родители. Кассета лежала на сиденье рядом со мной. Во второй раз проезжая через перекресток, я бросил на нее взгляд, словно это могло хоть чем-то помочь. Естественно, не помогло, лишь заставило меня слегка содрогнуться – впрочем, вряд ли это мог увидеть кто-то еще.
Постепенно я набрал скорость и выехал из города. В карту я не заглядывал – просто ехал по дорогам, сворачивая, когда это почему-то приходило мне в голову.
В конце концов, когда начало светлеть, я оказался на шоссе 190. Я понял, что мне нужно выпить кофе или чего-нибудь в этом роде, и свернул на дорогу, приведшую меня в Ред-Лодж как раз к тому времени, когда начали открываться магазины.
Я ощущал пустоту в голове и, возможно, еще и в желудке, хотя в последнем вовсе не был уверен. Мысли работали с трудом, как будто в моем несчастном мозгу давно не смазывали шестеренки.
В том, что в двух фрагментах на видеоленте показаны мои родители, не было никакого сомнения. Мало причин было сомневаться и в том, что первую, наиболее позднюю часть снимал мой отец. Все три сцены, либо по отдельности, либо вместе, явно должны что-то означать. Зачем иначе было записывать их на кассету? Я обнаружил, что мне тяжело даже думать о последней сцене, той, в которой был показан ребенок, брошенный посреди городской улицы.
Первое мое ощущение, что это мой неизвестный брат или сестра того же возраста, никуда не исчезало. Все в поведении матери и в том, как мы были одеты, явно это подразумевало. Либо второй ребенок был моим близнецом, либо они хотели, чтобы я так считал. Последнее казалось несколько странным – но смог ли бы я по-настоящему поверить, что когда-то у меня была сестра или брат и что ее или его где-то бросили? Что мы всей семьей уехали далеко от дома – судя по всему, это было намеренно подчеркнуто кадрами в поезде в начале сцены – и где-то оставили ребенка? И мой отец все это снимал?
Лишь одно объяснение приходило мне в голову: родители знали, что однажды они захотят рассказать мне о случившемся, и ничто, кроме фильма с места события, меня не убедит. В течение ночи я несколько раз мысленно пробежал этот фрагмент в памяти, пытаясь найти в нем какой-то иной смысл – но не смог. Больше всего меня поразила их расчетливость. Они специально искали место, где оставить ребенка, отвергнув одно, а затем, пройдя чуть дальше по улице, выбрали достаточно населенный ее участок, где, судя по количеству контор и домов на другой стороне, ребенок вряд ли долго оставался бы незамеченным. В каком-то смысле из-за этого вся сцена выглядела еще тяжелее – она казалась еще более продуманной, более реальной. Они не собирались убивать ребенка – просто хотели избавиться от него. Они тщательно спланировали, каким именно образом это осуществить, а затем сделали.
Во второй сцене необычного было куда меньше. Несмотря на то что этот взгляд в прошлое людей, которых, как мне теперь стало ясно, я никогда не понимал по-настоящему, мог показаться несколько странным, по большей части она изображала обычную вечеринку. Никто из других участников сцены не был мне знаком, но это и неудивительно. По мере того как ты становишься старше, круг друзей меняется. Ты изменяешься, переезжаешь с места на место. Люди, когда-то казавшиеся незаменимыми, постепенно становятся менее значимыми, а потом от них остаются лишь имена в списке тех, кого следует поздравить с Рождеством. В конце концов однажды ты вдруг замечаешь, что не видел того-то и того-то уже лет десять, открытки больше не приходят, и от дружбы остаются лишь воспоминания – несколько запомнившихся фраз, тени полузабытых вместе пережитых событий. Они дремлют в закоулках памяти до самого конца, пока не начинаешь жалеть, что не сохранил прежние связи, чтобы просто услышать голос того, кто знал тебя, когда вы оба были молоды и отлично понимали друг друга.
