Главное – они обращались к камере так, как будто знали или верили, что однажды я увижу эту запись. На их месте я выбрал бы тон повеселее. «Привет, сын, как дела? С любовью из прошлого, мама и папа». Слова матери звучали совершенно иначе – с грустью и обреченностью. Последняя фраза отца сильнее всего врезалась мне в память: «Интересно, кем ты стал?» Что он мог под этим подразумевать, обращаясь всего лишь к мальчику лет пяти-шести, спящему в той же комнате? Возможно, нечто подобное тому, из-за чего он ликвидировал «Движимость», – полное недоверие к собственному сыну. Я не особо гордился своей жизнью, но независимо от того, кем я мог или не мог бы стать, все же я не бросал ребенка на городской улице и не снимал это событие для потомства.
Я не помнил, чтобы у отца была любительская кинокамера и что он вообще когда-либо ею пользовался. Что я точно помнил, что подобных фильмов никогда не смотрел. Зачем снимать свою семью, если не собираешься сесть однажды вечером в кружок и посмотреть старый фильм, смеясь над прическами и одеждой и показывая, кто и насколько вырос или потолстел? Если отец когда-то снимал такие фильмы, почему он перестал это делать? И где сами фильмы?
Оставалась лишь первая сцена, снятая уже видеокамерой и намного позже. Из-за своей краткости и кажущегося отсутствия какого-либо смысла, скорее всего, именно она и содержала ключ к разгадке. Записав все три сцены на одну видеокассету, отец явно не без причины поставил первой именно ее. В конце сцены он что-то сказал, произнес короткую фразу, которую заглушил ветер. Мне нужно было знать, что он сказал. Возможно, именно таким образом стало бы понятно назначение видеокассеты. А возможно, и нет. Но, по крайней мере, тогда у меня в руках были бы все факты.
Закрыв дверцу машины, я достал телефон. Мне нужна была помощь, и я позвонил Бобби.
Пять часов спустя я снова был в гостинице. За это время я успел побывать в Биллингсе, одном из немногих достаточно крупных городов в Монтане. В соответствии с данным мне советом и вопреки моим ожиданиям там действительно оказалась копировальная студия, где я получил то, что требовалось. В итоге у меня в кармане лежал новенький DVD-диск.
Проходя через холл, я вспомнил, что забронировал номер лишь на два дня после похорон, и подошел к стойке, чтобы продлить проживание. Девушка за стойкой рассеянно кивнула, не отрывая взгляда от телевизора, настроенного на новостной канал. Ведущий излагал скудные подробности, имевшиеся на данный момент о массовом убийстве в Англии, которые я уже слышал по радио, возвращаясь из Биллингса. Похоже, ничего нового пока выяснить не удалось – все повторяли одно и то же, словно некий ритуал, постепенно превращающийся в миф. Преступник где-то забаррикадировался на несколько часов, а потом покончил с собой. Вероятно, именно в это время полицейские переворачивали вверх ногами его дом, пытаясь найти хоть какое-то объяснение им содеянному.
– Ужасно, – сказал я, в основном для того, чтобы убедиться, что девушка-портье меня заметила.
Судя по объявлениям в холле, в течение недели в отеле должны были проводиться несколько корпоративных мероприятий, и мне вовсе не хотелось неожиданно лишиться номера.
Девушка отреагировала не сразу, и я уже собирался попытаться еще раз, когда заметил, что она плачет. Глаза ее были полны слез, и одна почти невидимая слезинка скатилась по щеке.
– Что с вами? – удивленно спросил я. – Все в порядке?
Она повернула голову ко мне, словно во сне, и медленно кивнула.
– Еще два дня. Комната триста четыре. Все в порядке, сэр.
– Отлично. Но что с вами?
Она быстро вытерла щеку тыльной стороной ладони.
– Ничего, – ответила она. – Просто грустно.
Затем она снова повернулась к телевизору.
Я наблюдал за ней, стоя в лифте, пока не закрылись двери. В холле было пусто. Она все так же неподвижно смотрела в экран, словно глядя в окно. Ее настолько захватило это событие – случившееся в тысячах миль отсюда, в стране, где она, вероятно, даже никогда не бывала, – словно из-за него она потеряла кого-то из своих близких. Я был бы рад сказать, что сочувствую его жертвам так же, как она, но это неправда. Дело не в том, что мне было все равно, просто я не испытывал потрясения до глубины души. Все было совсем иначе 11 сентября, когда нечто зловещее и шокирующее произошло в нашей стране, коснувшись людей, которые в детстве копили монетки в той же самой валюте. Разумом я понимал, что разницы нет, но мне так казалось – возможно, потому, что тех людей я не знал.
