Чикиринда в сердцах положила к моим ногам белый аккуратный узелок:
— Завтрак принесла, голодный ведь... — повернулась и пошла.
Когда Чикиринда скрылась, из-за куста ольхи показалась Надежда.
— Вот накаркала сама себе. Теперь раззвонит на все село...
— Ну и пусть звонит.
— Ты не знаешь, как у нас любят языками потрепать. — На минуту девушка задумалась, как бы взвешивая последствия нежелательных разговоров, затем махнула рукой:
— Ладно, переживем. Да, а где же твоя рыба?
Я кинулся отыскивать в траве пойманную рыбину. Надежда тоже стала помогать мне:
— Вот твой голавль, — она вытащила из травы рыбину. — Он еще дышит. С килограмм будет.
На руках девушки голавль лежал смирно, изредка приподнимая жаберные крышки и обнажая красные лепестки жабр.
Я положил его на отмели в воду, быстро срезал прут лозы и, сделав из него кукан, опустил голавля поглубже.
— Все равно уснет, — заметила Надежда.
— Минут через десять посмотришь, какой он будет. — Я поднял с земли узелок Чикиринды.
— Есть хочешь?
— А чем она тебя угощает?
— Сейчас посмотрим.
В узелке оказалось несколько вареных картошин, два соленых огурца, яички, кусочек ветчины, несколько пирожков и бутылка домашнего кваса.
— Снеси квас пока в речку, привяжи на конец кнута и опусти поглубже, пусть остынет, а это все съедим, — распорядилась Надежда. — Квас и пирожки у нее очень хорошие. Ты знаешь, что Чикиринда — лучшая кухарка в нашем селе? Когда она еще работала в колхозе и готовила обеды на полевом стане, вокруг за километр так вкусно пахло, что не у каждого хватало терпения дождаться обеденного перерыва. На днях начнется сенокос, общим котлом будет заведовать бабка Чикиринда. Ты, как пастух, в эти дни будешь обедать с косарями, вот тогда узнаешь, какая она кухарка.
После завтрака Надежда купалась, а я присматривал за стадом, потом мы собирали цветы, и с большим букетом я проводил ее до самого холма. За это время стадо подошло к воде, коровы полезли пить и, напившись, остались по брюхо стоять в воде, а некоторые даже плавали или забрели так глубоко, что торчали одни рогатые головы.
Впереди всех стояла очкатая корова директорши школы, и тут же однорогая бабки Чикиринды.
По высокому солнцу можно было определить, что время обеденное, скоро придут хозяйки, разберут своих кормилиц, и над лугами покатится звон жестяных доенок.
С наступлением жары прекратили скрип дергачи, сейчас затихли жаворонки, и не слышно луговых коньков, только неутомимые пчелы продолжали монотонно жужжать, обследуя каждый цветок.
После ухода Надежды в просторных лугах стало пустынно, от жары и тишины клонило ко сну, время тянулось медленно, и, чтобы не заснуть, я решил искупаться еще раз.
Сейчас в Москве духота, пустынно в студенческом общежитии. Разъехались на каникулы все мои товарищи. Саня Смольников небось, как сдал последний экзамен, в тот же день укатил в свою деревню Селезенкино.
Уезжая домой, он не сдавал свои вещи в хранилище, а таскал «добро» за собой. «Добром» он называл стеганое ватное одеяло на красной сатиновой подкладке, с пестрым разноцветным лоскутным верхом, две пуховые подушки, деревянный сундучок с висячим замком и голосистую гармонь-ливенку.
На лекциях Саня сидел за первым столом и, приставив ладонь к уху, внимательно слушал. Стоило профессору произнести что-нибудь невнятно, как Саня тут же переспрашивал, сбивая некоторых профессоров с мысли и вызывая хохот аудитории.
— Товарищ студент, если вам что не ясно, зададите вопрос после лекции, — объясняли Сане правила поведения профессора.
— Но я «заюшенный», — настаивал на своем Смольников.
Не все знали значение слова «заюшенный», и нам приходилось объяснять, что Смольников недослышит. Весело было в такие минуты в аудитории. Тут вспоминались и пуховые подушки Смольникова, и гармоника-ливенка, сундучок с замочком. Саня не обижался на остроты и подковырки во время лекций, зато злился, если кто подковыривал его в компании или один на один. Учился он хорошо, почти все сессии сдавал «на отлично» да и на гармонике, несмотря на плохой слух, играл — заслушаешься.
Добродушие, отходчивость и доверчивость Смольникова защищали его от злых шуток и насмешек. Иногда Саня из деревни Селезенкино был душой студенческих компаний.
Вот бы Смольникова сюда, с ним не соскучишься... что, если бы наш Саня и Лилия из Счастливки вышли бы на сцену в селе Знаменка... — мечтал я и неожиданно посмотрел на часы. Был полдень. Стайками стали появляться сноровистые, неутомимые хозяйки, спустившись с холма, они рассыпались по лугу, отыскивая каждая свою корову.
Я заметил, что Чикиринда пришла вместе с матерью Надежды, та специально подогнала ко мне поближе Буренку, и я несколько раз ловил на себе ее изучающий взгляд.
Вспомнив о голавле, я отправился к речке, голавль ожил и, заметив меня, юрко зашмыгал на кукане, того и гляди сорвется. Долго не раздумывая, я резко выдернул его из воды и, завернув в узелок с бутылкой, молча отдал Чикиринде.
В тот же вечер Виктор сам заговорил о Надежде:
