— Солнце! — Вюшка смотрит на меня с недоумением. Тут только соображаю я, что мальчишка показывал мне солнышко, нарисованное фиолетовым карандашом. — Это братка рисует, — поясняет он.
Одет Вюшка в выцветшую, побелевшую от солнца и стирок рубашонку, короткие штанишки, пристегнутые с двух сторон к рубашке большими булавками, на маленьких босых ножках уже проступают цыпки.
— Не холодно тебе?
Вюшка качает головой.
— Хорошо, теплушко. — Он садится рядом со мной, берет в руки чемодан и рассматривает дырки. — Прорватые, а ты говорил — мода... мамака ругала?
— Нет, еще не ругала. Не видела. А столовая у вас где-нибудь есть?
— Не-ету. Ты лопать хочешь?
— Не отказался бы.
Мальчишка еще несколько минут посидел молча, как бы что-то обдумывая, потом, когда я заметил крытую машину и выскочил к бровке асфальта, чтобы ее остановить. Вюшка вприпрыжку подался к деревне, даже не попрощавшись со мной. Машина не остановилась, и я вернулся на прежнее место.
На трассе наступило затишье. Машины появлялись редко, да и то больше шли в противоположную сторону. Я вспоминаю о милиционере и думаю, как бы он мне сейчас помог. «Хотя бы появился какой-нибудь прохожий, у которого можно было бы узнать, есть ли где поблизости остановка автобусов...»
Но вокруг ни души, и только от крайней деревенской избы отделяется маленькая фигурка Вюшки, он мчится ко мне, и когда приближается, я вижу, что руки его заняты. Вюшка несет бутылку с молоком, заткнутую пробкой из газеты, и что-то в картузе.
— Вот на, лопай, — протягивает он мне бутылку с молоком и картуз.
В картузе оказалось два яйца, ломоть черного хлеба и соленый огурец. Я роюсь в карманах, достаю два металлических рубля и протягиваю Вюшке:
— На-ко, вот.
Вюшка берет монеты, переворачивает их несколько раз на маленькой ладошке и возвращает.
— Возьми обратно.
— Это почему? Купи себе конфет, это тебе за обед и за труды.
— Лопать я тебе так принес, возьми обратно. — Он по-взрослому недовольно хмурится, сердито шмыгает носом.
— Да ладно тебе, — отстраняю я его ручонку, — купишь конфет.
Вюшка, подумав, говорит:
— Жамки только в лавке есть, а лавка далеко. Мамака не велит туда ходить. Машины задавят или коровы забрюхают! — Прищурившись, он смотрит на меня, как бы проверяя, убедил или нет.
Мимо нас с бешеной скоростью проносится такси.
— Вот видишь, — говорит мальчишка, — надысь такая машина курицу задавила. — Он отдает мне монеты и с облегчением вздыхает.
Подкрепившись, я возвращаю ему бутылку, благодарю.
— Ванюшка-а! — раздается женский голос. У крайней избы деревни стоит женщина в цветастом сарафане и машет рукой. — Ваню-юшка-а! — За руку она держит мальчика поменьше Вюшки.
— Мамака кличет, — Вюшка встряхивает картуз, надевает его на красно-огненные вихры.
— Ну-ка, присмотри за Витякой! — приказывает женщина. — Я на работу пошла...
Вюшка подбегает к матери и берет за руку брата. Они направляются ко мне.
— Вюшка, а ты етому дядьке есть давал?
— Етому.
— А кто он?
— Не знаю, сейчас спросим.
Мне становится ясно, почему мальчишка говорит свое имя не Ванюшка, как позвала его мать, а Вюшка.
К месту, где я сижу, приближается автобус, сбавляя скорость. Я вскакиваю и, пробежав немного, оказываюсь у распахнутой двери. В салоне сажусь на свободное заднее сидение и, припав к стеклу, смотрю на ребят. У самой кромки асфальта стоят Вюшка, Витяка и смотрят в мою сторону. Я вижу, что и у Витяки на лбу нарисовано фиолетовое солнце.
Автобус набирает скорость. Два маленьких человека становятся меньше, вот они уже кажутся черными точками у блестящего под солнечными лучами асфальта, а через цветное верхнее стекло автобуса смотрит фиолетовое солнце.
Расплачиваясь с кондуктором, я интересуюсь, как мне добираться из Анны в село Знаменку.
— А зачем вам ехать в Анну, а потом возвращаться назад? — спрашивает она меня и, догадавшись, что я первый раз в этих местах, объясняет, где мне удобней сойти, чтобы попасть в Знаменку.
Когда автобус подошел к моей остановке, кондуктор показала в окно старую церковь.
— Видите купола? Эта церковь стоит прямо посредине села Знаменки.
Всю дорогу, пока я шел к селу, надо мной звенели неутомимые жаворонки. У села на приусадебных участках кое-где работали старики и старухи. Выбрав тропинку посуше, я направился к старушке, которая копала гряды.
Увидя меня, она отставила лопату и пошла навстречу.
— Ко мне, что ль?
— К вам, бабушка, — ответил я.
Она внимательно всматривается тусклыми серыми глазами в мое лицо.
— Чтой-то не признаю... глаза чтой-то подводят. Раньше, бывало, как зыркну — все ясно, а сейчас туман застит. Не, не признаю, не наш небось?
— Не ваш, бабушка. Я вот узнать хочу, где здесь агронома Ведрина найти?
— Агронома, Вихтора Мокеевича? — переспрашивает она.
— Виктора Мокеевича, — подтверждаю я обрадованно.
— Известное дело где, по такому времени в поле его только и можно найти. А поля у нас вон, во все стороны, — махнула она землисто сухой рукой.
— А живет он где?
— Вторая изба от церкви.
