Соломон встал с трона, прошелся по залу.
— Не думал я, что, став царем, не смогу выполнить первую же просьбу моей любимой матери, — задумчиво произнес он. — А царство мое он у тебя не просил? — вдруг зло выкрикнул он — Ты не понимаешь разве, что Ависага нужна ему не более, чем тебе? Трон ему нужен, трон! Так давай отдадим его Адонии вместе с наложницей!
— Но почему?
— Потому, — жестом остановил мать Соломон, — что тот, кто владеет имуществом Давида, его женой или наложницей, в глазах народа владеет и троном! Половина военачальников, священников, чиновников и без того на стороне Адонии, готового в любую минуту поднять бунт против меня. Ависага не просто наложница — она согревала последние дни жизни Давида, и весь Иерусалим это знает! Поэтому просьба твоя к царю Соломону направлена против сына твоего Соломона. И я говорю тебе — нет!
Когда обескураженная Вирсавия ушла, Соломон позвал Ванею.
— Знаешь, о чем просила мать? — раздраженно спросил он. — Дать в жены Адонии Ависагу!
Ванея пожал плечами.
— Я бы дал ему в жены смерть! Я говорил, говорю, и буду говорить: Адонию надо уничтожить! Нельзя держать рядом с ложем скорпиона.
— Но он мой брат… и Давид завещал не трогать его.
— Ты знаешь, как я был предан царю Давиду, сколько раз подставлял грудь под копья, направленные в него. Поэтому имею право сказать то, что думаю. Так вот — Давид многое делал необдуманно, полагаясь больше на сердце свое и доблесть, чем на разум. Поэтому и наделал в жизни много ошибок. Ты же, прости меня, царь, не сможешь сравняться с ним в доблести. Но ум у тебя много выше доблести отца! Так что живи им и решай только сам!
Соломон удивленно посмотрел на Ванею.
— Да, трудно разобрать сразу, чего больше в словах твоих — искренности прямодушного воина или тонкой лести опытного царедворца…
Ванея махнул рукой.
— Понимай, как знаешь! Я так часто смотрел смерти в глаза, что не боюсь говорить правду, опасаясь наказания. Я сказал то, что думаю!
— Но Адония имеет много сторонников, да и в глазах народа он должен был наследовать трон по старшинству. Если убить его, может начаться смута, — если убить только его одного… — рассуждал Соломон. — Сколько человек в охране у Адонии? — жестко спросил он.
— Пятьдесят пеших наемников и два десятка конных.
— Пятьдесят и двадцать, — задумчиво повторил Соломон. — И у его окружения, наверное, еще столько же…
— Пусть это тебя не беспокоит, великий, — невозмутимо отреагировал Ванея. — Твои гиборим[7] справятся.
— Тогда сегодня ночью и всех разом, понял? — сжал кулаки Соломон. — Знаешь, кого с ним вместе?
— Еще как знаю! — оскалился Ванея. — Выкорчуем с корнями это гнилое дерево, великий царь!
— С корнями — это хорошо… — задумчиво произнес Соломон. — Авиафара не трогай! Он преданно служил Давиду и вместе с ним спас Ковчег Завета. Пусть идет из Иерусалима на все четыре стороны, Первосвященником ему больше не бывать! Ну, а с остальными — знаешь, как поступить… Да, и Семея гоже пока не трогай!
— Пока?
— Пусть поселится здесь, в Иерусалиме, под нашим наблюдением. Позже решим, что с ним делать…
Когда Ванея ушел, Соломона охватили сомнения. Тревога, родившаяся где-то глубоко в груди, быстро расширилась, расползлась по всему телу, отозвалась терпким холодком в онемевших ногах.
