Я предпринял большие дела: построил себе дома, посадил себе виноградники, устроил себе сады и рощи и насадил в них всякие плодовитые дерева; сделал себе водоемы для орошения; приобрел себе слуг и служанок, и домочадцы были у меня; также крупного и мелкого скота было у меня больше, нежели у всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; собрал себе серебра и золота и драгоценностей от царей и областей, завел у себя певцов и певиц для услаждения сынов человеческих — разные музыкальные орудия. И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя пребывала со мною. Чего бы глаза мои не пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселья, потому что сердце мое радовалось во всех трудах моих, и это было моею долею от всех трудов моих.
И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их; и вот все — суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем! И обратился я, чтобы взглянуть на мудрость и безумие, и глупость; ибо, что может сделать человек после царя сверх того, что уже сделано? И увидел я, что преимущество мудрости перед глупостью такое же, как преимущество света перед тьмою: у мудрого глаза его — в голове его, а глупый ходит во тьме; но узнал я, что одна участь постигает их всех.
Когда султану Египта и Сирии — Садах ад-Дину доложили о том, что барон Рене де Шатиньон напал на арабский торговый караван, вероломно нарушив тем самым перемирие между ним — повелителем мусульманского мира и королем Иерусалима Балдуином IV, султан побоялся поверить своим ушам. Это была неслыханная и долгожданная удача! Перемирие между арабами и крестоносцами, осквернившими одним своим присутствием Святой город, еще не закончилось, и Саладин никак не мог найти повод для того, чтобы его нарушить. Султану была безразлична судьба ограбленных и убитых соплеменников, но их гибель освобождала Саладина от клятвы, которую он дал на Коране. Уже следующим утром арабская конница окружила Иерусалим, а к вечеру все было закончено. Великий город без особого сопротивления пал к ногам великого султана.
Командующий тысячей Неустрашимых — Али ибн Фарук низко поклонился, приложив руку к груди.
— Слава великому властителю Востока! — приветствовал он Саладина. — Город в наших руках. Неверные нижайше просят о помиловании.
— Нижайше просишь за них ты! — нахмурился султан. — Где Балдуин? Почему не просит он сам?
— Зачем тебе, мой повелитель, оскверняться видом больного проказой короля неверных? К тому же это опасно. Он не встает с ложа… но, если хочешь, мы притащим его на аркане.
— Ты прав, он и без того наказан Аллахом, — смягчился Саладин. — Что просят крестоносцы?
— Просят дать им уйти домой, в северные страны. Клянутся не посягать более на священное знамя Пророка.
Саладин удовлетворенно кивнул.
— Твое мнение? — спросил он.
Фарук замялся.
— Не сочтет ли султан мои слова признаком трусости?
— Я никогда не путал благоразумие с трусостью, хоть это иногда и непросто. Говори, я думаю, что услышу в твоих словах больше первого, чем второго.
— Их, без малого, три тысячи! Только рыцарей, не считая пехоты. И это храбрые и опытные воины. Зачем нам терять своих людей, если город уже наш?
— Так ты призываешь отпустить их — с оружием, скарбом, знаменами? — нахмурился султан.
Фарук пожал плечами.
— Тебе решать, мой повелитель. Но без оружия они не уйдут. Для воинов такое унижение хуже смерти. А флаги… что ж, мы отберем их и сделаем для наших коней попоны.
— Хорошая мысль, — хмыкнул султан. — Увешать арабских скакунов крестами! Сделаем так: крестоносцы действительно храбрые рыцари, и мы отпустим их домой с оружием. Но все их имущество останется в Иерусалиме.
