— Есть задание, — сказал он, когда Сергей присел на стул у стены. — Я решил поручить тебе отбор молодежи на курсы трактористов. Я скажу Старотиторову, он распорядится, чтобы сельские Советы передали это право комсомольским организациям, а МТС пусть имеют дело только с комсомолом. Ясно? Только не напутай, отвечать будешь перед бюро за каждого курсанта.
Но без путаницы не обошлось. Через неделю в райком комсомола пришел здоровенный мужчина.
— Ты за секретаря тут? — Бас его был мазутно густым и тяжелым.
— Я.
— Что это за порядки такие завели у нас в Николаевке? Я хочу на курсы, а мне говорят, ты не комсомолец, тебе, дескать, нельзя. Этому Витьке — секретарю вашему — я еще недавно ухи драл — по бахчам лазил, а теперь он распоряжается у нас, говорит, ты не молодежь. Знаю, какой я молодежь, у меня вон дома трое ребятишек.
Я ж не прошу себе красный галстук на шею — ежели вырос, что поделаешь…
Пришлось выправлять Витькин загиб здесь, на месте, а ему самому писать записку и разъяснять дополнительно.
И сегодня, на следующий день после конференции, секретарь райкома вызвал Сергея к себе. Он явился почти в ту же минуту.
В кабинете перед Переверзевым, вытянувшись в струнку, сидел на краешке стула завуч местной средней школы, худой, с тонким, чуть кривым росчерком губ, острым подбородком и огромными залысинами. Сергей несколько раз встречался с ним в школе, разговаривал. Суховатый, педантичный, он не оставил после встреч ничего о себе запоминающегося. Когда Сергей вошел, завуч оживленно говорил:
— …его предложение я, конечно, принял, хотя зная заранее, зачем он меня приглашает…
— Одну минутку, — остановил его Переверзев. — Садись, товарищ Новокшонов, — указал он на стул поближе. — Слушай. Будешь разбираться с этим вопросом, потом доложишь. Кстати, вы не знакомы? Знакомы? Тем лучше… Продолжайте.
Завуч переступил ногами, повернулся на стуле так, чтобы было видно того и другого.
— Короче говоря, в домашней обстановке за самоваром товарищ Сахаров стал расспрашивать меня о моей жизни — откуда я, как попал в педагоги, что читаю. Я, конечно, знаю, к чему все это он затевает. Поэтому так ему и ответил: в педагоги пошел по призванию, потому что нашей стране сейчас, как никогда, нужны воспитатели, без груза старого, отжившего, нужны основы новой советской педагогики. Я уже в трех школах поработал, все изучил и сейчас работаю над трактатом по основам советской педагогики. Уже написал три общих тетради… Что касается Макаренко и его так называемого «учения», то я сказал Сахарову, что к учительской работе он никакого отношения не имеет, что он просто-напросто деятель уголовного розыска по работе с малолетними преступниками. Пользоваться в нашей работе приемами воспитательной работы Макаренко — значит считать всех наших учащихся преступниками. Поэтому я в своем трактате исхожу из учения великого педагога Ушинского и постановлений Совнаркома СССР и ЦК партии «Об организации учебной работы и внутреннем распорядке в начальных, неполно-средних и средних школах» и «О школьных письменных принадлежностях», опубликованных в нашей печати в сентябре текущего года.
Переверзев, приподняв густые сросшиеся брови, с интересом слушал. «Несмотря на всю свою странность, — думал Переверзев, — у него вполне логичные рассуждения, особенно насчет Макаренко».
— Хорошо, — сказал он. — А Сахаров как относится к этому?
— Сахаров устарел, отстал. Он не видит новых требований партии и товарища Сталина. А раз не видит новых, значит, он держится за старые каноны. Поэтому он неизлечимо болен либерализмом. Он считает вполне допустимым нарушения установленного в школе распорядка и дисциплины со стороны учащихся и оправдывает это тем, что-де мы сами в детстве били окна и нарушали порядок, вроде того, что лазили по бахчам. А я вам скажу так: тот, кто допускал такие факты в детстве, тот не имеет морального права заниматься воспитанием подрастающего поколения.
— Вы не били окон в детстве и не лазили по бахчам? — спросил Сергей.
Завуч вскинул голову.
— Этот вопрос вы задаете мне не первый. В каждой школе, где я работал, у меня это спрашивают. И я отвечаю: да, я не бил окон и не лазил по бахчам! И добавляю: и горжусь этим!
Повернувшись к Переверзеву, он продолжал:
— Я вам скажу откровенно, почему Сахаров так рьяно хочет не придать гласности тот случай, о котором я вам рассказывал. Потому, что пятиклассник Колыгин дружит с его дочкой Алевтиной и, несомненно, бывает у него дома. А это уже не допустимо!
— Что именно? То, что бывает дома, или то, что дружит?
