Директор спокойно слушал его, разглядывал тропические заросли на оконном стекле. Весьма живописно нарисовал мороз неведомые сибирякам джунгли, а нет желания потрогать рукой развесистую пальму, узорный папоротник — мертвые они, холодные. Так и «педагогика» Леонида Викторовича.
— Я бы на вашем месте, — продолжал завуч, — этот случай поставил на обсуждение общешкольного собрания. Я бы…
— Скажите, Леонид Викторович, — перебил его директор, — вы никогда в детстве не разбивали окон?
Завуч удивленно заморгал. Но тут же в струнку сжал губы, еще больше выпятив острый подбородок.
— При чем здесь я?
— Просто интересно. Мне кажется, вы никогда не делали ничего недозволенного даже в детстве.
Завуч поднял голову, глаза его сверкнули.
— Да, вы правы. И я горжусь этим!
— Меня удивляет, почему вы пошли в педагоги? Вы же не любите детей.
— В школе нет детей, — ответил он, видимо, повторив давно облюбованную им фразу. — В школе есть учащиеся и есть распорядок дня, который обязателен для всех и для каждого в отдельности.
Александр Петрович только произнес:
— Мда-а…
Подойдя к окну, чтобы прикрыть распахнутую форточку, он снова увидел Юру Колыгина, насупленного, в распахнутом пальто («Ведь простудится, паршивец…»), и свою дочь Алю, заглядывающую дружку в лицо и, видимо, старающуюся успокоить его. Александр Петрович улыбнулся. «Распорядок дня… Разве вот это втиснешь в распорядок?» Провожая взглядом спину удаляющегося из кабинета завуча, он улыбнулся: «Правильно прозвали его ребятишки ходячим гербарием. Очень точно подметили, паршивцы…» И, уже выходя из школы, решил: «Надо поговорить с ним по душам, в другой обстановке. Домой, что ли, его пригласить…»
После морозного дня, тем более проведенного в дороге, было приятно залезть под одеяло, поджать колени и затаиться, пригревшись. Может, из-за этого послеморозного уюта и любила Катя зиму. Любила, как кошка, свернуться клубочком на мягкой постели и, зажмурив глаза, под вой ветра в трубе, скрип ставней и потрескивание дров в печи мечтать.
Сегодня она притихла под одеялом точно так же. Завтра — районная комсомольская конференция, и Сергей, конечно; устанет, будет рассеянным. Бедный, сколько он переворочал дел, готовясь к этой конференций! Но Катя надеялась, что вечером лаской она развеет всю его усталость, разгладит складку между бровей. Она весь вечер будет целовать его, так целовать, как никогда раньше этого не делала. Пусть узнает, как она его любит. Она будет своим дыханием отогревать его пальцы, будет шептать самые ласковые, самые заветные слова, а их для него она накопила много, очень много этих несказанных слов. А он пусть говорит только одно слово: «Катя». Пусть говорит так, как умеет это делать только он один: «Катя… Ка-т-я… Ка-а-тя…»
— Катя… Катя… Вставай ужинать.
— Спит, не тревожь ее. Намерзлась за дорогу…
А утром в райкоме, в людской сутолоке кто-то стиснул ее локоть. Обернулась — он, осунувшийся за эти две недели, но улыбающийся.
— Здравствуй, Катя.
Вспыхнула от неожиданности, смутилась. Не успела ничего ответить. А он уже пробирался дальше, здоровался с другими, громко спрашивал:
— Товарищи, все зарегистрировались? Проходите в клуб, скоро начинать будем…
Потом они сидели в президиуме рядом. Сергей после доклада был заметно возбужден. Катя краем глаза следила за каждым его движением. С первой же минуты почувствовала, что у Сергея хорошее настроение, что не без удовольствия слушает он, как бодро один за другим говорят выступающие об успехах, от имени своих организаций берут обязательства не останавливаться на достигнутом. Но не знала Катя, что Сергей в эти минуты не столько слушал делегатов, сколько думал о ней. Думал, как приятно, что она — не какая-то Лиза из Михайловки, которая понятия не имеет о его интересах, о его делах, а товарищ, с которым можно говорить обо всем, что ни у кого нет такой девушки — весь район ее знает, все уважают как лучшего секретаря комсомольской организации.
Эти мысли и бодрые речи делегатов настраивали Сергея благодушно.
Конференция проходила почти триумфально — сплошь победы, сплошь рапорты о хороших новых начинаниях — время такое, что даже этот, отдаленный сибирский район захлестывала волна энтузиазма первых сталинских пятилеток, волна стахановского движения, раскатившаяся с далекого Донбасса.
