Сергей глянул на Семенова, потом на Данилова, потом снова на Семенова — вряд ли они что-либо знали. Да и вообще знал ли кто-нибудь о том, что происходило в стране? Сталин, наверное, и тот не ведал, что творилось в России, им управляемой…
— Вот вы, Аркадий Николаевич, спрашивали как-то у меня, — заговорил после ухода Сергея Семенов, — почему застрелился Корчагин. Что мог, я узнал. Никакого дела на него не было, ни в каких контрреволюционных действиях он не подозревался. Но им были недовольны. Стало быть, застрелился только потому, что не мог делать то, что от него требовали. Сейчас его, конечно, считают врагом народа, троцкистом. Арестовали его жену. Так мне рассказывал сам Попов. Вот. Но скажу вам по секрету, Аркадий Николаевич… Этот случай самоубийства среди сотрудников НКВД у нас в крае не единственный… Участились потери личного оружия… Мне кажется, это тоже не случайно. Люди предпочитают отсидеть пять лет за утерю оружия, чем продолжать работать в органах. Это я так думаю. За пьянку выгоняют много работников, за бытовое разложение. Хороший, честный работник, дисциплинированный и вдруг запил, занялся развратом. Не верится. Причем я заметил, что Заруцкий и наш Попов очень охотно заменяют кадры. Думаешь обо всем этом и никак концы с концами свести не можешь — никакой здравой логики. Многое, очень многое мне не понятно.
Семенов поднялся и подошел к окну. Постоял, глядя поверх задернутой занавески в небо. Повернулся к Данилову. Долго смотрел на него. Потом вздохнул и снова отвернулся. И снова он явно что-то хотел сказать и снова не решился. Данилов понял это.
Через несколько минут Семенов заговорил:
— Вы, кажется, были хорошо знакомы с Кузьмой Антоновичем Линником?
Данилов опустил руки.
— Почему «был»?
— Сегодня я встретил его у нас в коридоре. Вели на допрос. Я поздоровался. Он мне не ответил, презрительно посмотрел и прошел.
Данилов не сводил глаз с Семенова. Он чувствовал, что тот не все сказал. Ждал.
— Парфенова Петра Семеновича недавно этапировали здесь, — произнес, наконец, Семенов. — Десять лет дали как врагу народа.
Данилов поперхнулся дымом папиросы. Потом долго сидел недвижно, смотрел на Семенова, а сам не видел его. Наконец, сморгнул оцепенение, вяло обвел глазами углы комнаты, словно определяя, где он находится. Пожал плечом.
— После этого я уже нич-чему не удивлюсь. — Но тут же недоумевающе проговорил — А песню его «По долинам и по взгорьям» недавно слышал по радио…
Семенов вздохнул.
— Песню не арестуешь…
Долго сидели молча, потупив глаза, будто отдавая последнюю дань бесстрашному разведчику, талантливому политработнику, топкому дипломату и одаренному писателю.
Потом Данилов спросил:
— Вы это хотели сказать, Петр Алексеевич?
Семенов покачал головой. Данилов глянул на чекиста и удивился — такие у него были глаза, что даже не верилось — этот ли человек стоит перед ним, недавно еще спокойный и твердый.
— Нет, Аркадий Николаевич, не это. Этого я вообще не хотел говорить. С другим я пришел. — Он посмотрел прямо в глаза Данилову и медленно, с оттенком мольбы сказал — Если завтра или послезавтра со мной что-либо случится, не считайте меня врагом. Ваше мнение, Аркадий Николаевич, для меня очень дорого. Поэтому и пришел поговорить. И еще: хочу предупредить вас, Аркадий Николаевич. Сегодня о вас спрашивал меня Попов. А если он интересуется человеком, то завидовать тому нечего. Уехать бы вам, Аркадий Николаевич, хотя бы на несколько дней куда-нибудь. Дело в том, что не сегодня завтра произойдет разделение Запсибкрая на Алтайский край и Новосибирскую область. Попова прочат в начальники управления в Барнаул. Может, это разделение отвлечет его внимание и он забудет о вас, а потом уедет.
— А вы почему не уедете на эти дни, коль вы что-то чувствуете?
— Куда я уеду? Попов — мой начальник, без его ведома никуда не могу уехать. И притом, видимо, от уготованной мне судьбы вообще никуда я не уйду и не уеду.
— Но что случилось, Петр Алексеевич? — поднялся Данилов. — Может, просто у вас нервы пошаливают?
— Нет, Аркадий Николаевич, — тихо сказал Семенов. — Не в нервах дело. Чувствую, понимаете, чутьем разведчика ощущаю вокруг себя пустоту. У нашего брата, старых чекистов, интуиция выработалась. А она не обманывает. Вот и пришел поговорить с вами и проститься. Хотя знаю, не следовало мне заходить сюда, наверняка за каждым шагом моим следят. Но меня учить не надо и ручаюсь, ни одна собака не выследила. — Он закурил, не торопясь, очень спокойно продолжал: — Думали ли мы с вами, Аркадий Николаевич, тогда, — сделал он ударение на последнем слове, — что через двадцать лет при своей-то родной Советской власти придется навещать друг друга в чужом плаще и в чужой кепчонке тайком, путая следы?
Потом он говорил так же медленно, раздумчиво:
— Тяжело. При Колчаке можно было уйти в подполье. А сейчас в какое ты подполье уйдешь? Против кого ты будешь бороться, против своей же Советской власти? Как кролик, безропотно сидишь и ждешь. Чего ждешь? Своего ареста. И не знаешь, в чем тебя обвинят.
И еще спустя некоторое время твердо сказал:
