— Можно идти в поход?
— А почему же нельзя? Знамо, можно. Ну, а ежели разок и сбрызнет в пути, беда не велика, не сахарные, не размокнете…
Через час прибежал запыхавшийся король свистунов Валька Мурашкин.
— Досиделись! Интеллигент проболтался. Гербарий засек нас. Икру мечет.
Все это означало: Родька Шатров, прозванный за большие роговые очки и томный, бледный вид интеллигентом, проговорился о походе директору школы и тот, возмутившись столь необычным, не предусмотренным внутренним распорядком явлением, схватился за голову и… начал метать икру.
— Говорит: только под руководством учителя.
— Выстроит по ранжиру и с барабанным боем и пионерским горном, да? Пусть тогда сам идет!
— Я тоже не пойду, — сказал Валька. И, подумав, добавил — Давай, Юр, поедем лучше рыбачить, а?
— Конечно, — сразу же согласился тот. — Милое дело. Смастерим шалаш на берегу и — недельки на две: рисуй, читай стихи, вари уху, и никаких тебе пионервожатых и прочих сопровождающих. — И хотя Юра говорил это Вальке, но чувствовалось, что он больше уговаривает самого себя, чем друга.
Валька подтверждал:
— Правильно. Лодку я достану… А знаешь из-за чего все это началось? Из-за девчонок. Как же это, мол, так, пойдут одни с ребятами, без классной дамы!
— Пусть тогда сам и стережет их — ходит с хворостиной следом…
Немного погодя появился Родька Шатров… Как и все близорукие и рассеянные, он был угловат и чуточку смешон. Ребята любили его за эрудицию и немного подтрунивали над неуклюжестью. Беспрестанно поправляя сползавшие с переносья очки, он как ни в чем не бывало направился к друзьям.
У Вальки затряслась челюсть.
— Т-ты! — зашипел он. — Ты… божий человек… распустил свой язык!
Родька остановился, виновато захлопал глазами за толстыми стеклами очков.
— Вы о чем это, ребята?
— О чем, о чем! Разбалабонил о нашем походе?
Родька нерешительно помотал головой, от чего очки мгновенно съехали на кончик носа, он заученным движением пальца поддернул их, словно вставил в обойму глазниц.
— Я никому не говорил.
Родька развел руками.
В искренности его жеста Валька не сомневался — Родька никогда не кривит душой. Он даже понятия не имеет об этом человеческом пороке. Но он мог по своей рассеянности нечаянно проговориться и не заметить этого.
— Вспомни хорошенько — может, кому говорил?
— Нет. Никому!
— Ни в школе, ни дома?
— Не. — И вдруг он заморгал, разинув рот. — Отцу говорил.
— Ну, во-от!
Отец Родьки работал первым секретарем райкома партии.
— Но он же не пойдет к Гербарию рассказывать, — вдруг уверенно заявил Родька.
Валька закрутился на месте, сморщился, как от зубной боли.
— И-и, голова — два уха! К Гербарию не пойдет, так мог с Новокшоновым поделиться радостью, что сын у него такой умный, сам в походы ходит. А Новокшонов — своей… Лады-булды Викентьевне. А та — фих-фах! — вот тебе и вся школа знает.
Родька виновато нагнул голову.
— Что теперь делать?
Из переулка донесся залихватский свист. Потом показалась над плетнем черная кудлатая голова герцога королевства Свистунов Тимки Переверзева. Он бежал упираясь, откинувшись назад — его волок на поводке огромный кобель. У калитки Тимка схватился одной рукой за столбик, а другой в струну натянул ремешок с металлическими фисташками. Кобель взвизгнул и крутнулся на месте. Герцог втолкнул его в калитку. Кот, дремавший на завалинке, сразу же вскочил, вздыбил шерсть, насторбучил хвост, зашипел, как молоко на горячей плите. Кобель, навострив уши, кинулся к нему. Но Тимка схватил обеими руками поводок, намертво уперся в землю.
— Убери своего ублюдка! — засипел он от натуги. — А то сейчас от него клочья полетят.
Юрка засмеялся.
— Это надо еще проверить, чьи клочья крепче.
Но кот, видимо, не захотел испытывать судьбу, он пулей влетел на чердак. Кобель взвизгнул, опустив голову к самой земле на вытянутые передние лапы. Но Тимка потянул его к плетню, привязал за кол.
— А вы знаете, ребята, кто с нами идет?
Юрка сплюнул.
— Не интересуемся.
— Зря. С нами идет Символист.
— Ну и пусть, — цыкнул сквозь зубы длинной струей «его величество» король свистунов.
А Юра заинтересовался. Символист — это молодой преподаватель литературы Александр Григорьевич, приехавший после института прошедшей осенью. Фасонистый, в модной тройке-чарльстон, с бакенбардами и буйной поэтической шевелюрой, он сразу же обратил на себя внимание села. Юре же Колыгину в новом учителе больше всего нравилось то, что он сам пишет стихи и даже печатает их в районной газете.
Солнце припекало. Обильный пот тек прямо-таки ручьями. Иногда он попадал в глаза, и тогда веки начинало покалывать тонкими острыми иголочками. Воздух сухой и горячий, напитанный множеством запахов, не освежал даже на взгорках, где он не так застаивался, как в перелесках. Во рту было сухо и шершаво.
