Пленники молча вслушивались в ночь, опасаясь различить в ней последние призывы Нагибиных. Артём понимал, что вскоре последует за ними. Его так же выволокут из клетки. Понесут куда-то. Свяжут. И, если прав Тюрин, принесут в жертву.
— Что? — проворчал Сергей Николаевич. Кто-то схватил его за предплечье. — Ну что? Что надо?
Отмахнулся. Так и не понял, кто это был.
Вновь чьё-то прикосновение.
— Да что такое… — начал было Сергей Николаевич, но осёкся. Понял, что рука протянулась к нему снаружи. Кто-то стоял за клеткой, на мостках.
Испугавшись, Сергей Николаевич отскочил. Столкнулся с Тюриным.
— Ты чего?
— Тут кто-то есть!
— Где?
— У клетки, снаружи.
Рука теперь схватила Артёма. Тот не сопротивлялся.
— Кто здесь? — крикнул Сергей Николаевич. — Что тебе нужно?
— Он ушёл, — промолвил юноша.
— Что?.. Кто это был?
— Не знаю. Он мне что-то передал.
— Что?!
— Тут… верёвка. И какая-то бумага.
— Записка?
— Не знаю.
— И что теперь? — не успокаивался Сергей Николаевич.
— Если это записка, нужно её прочитать, — отозвалась Марина Викторовна.
— Значит, дождёмся утра, — покорно ответил Артём.
— Ну уж нет! — возмутился Сергей Николаевич. — Дай сюда! Неужели ни у кого не осталось спичек?! Миш! У тебя же был фонарик!
— Промок. Я уже пробовал. Не работает.
— Проклятье…
— Подожди, — вдруг промолвил Тюрин.
— Что?
— Спички тоже промокли. Даже через целлофан. Но…
— Что?
— Я всегда держу в подкладке небольшой запас ниток и две охотничьи спички с чиркашом[50].
— Может, у тебя там и ружьё завалялось? — вяло усмехнулась Марина Викторовна.
Тюрин не ответил. Послышался короткий звук разрываемой ткани. Потом шорохи. Профессор пытался зажечь спичку.
— Чиркаш не подмок?
— Я его залил воском. Сейчас. Вот!
Зашипев, спичка вспыхнула. Ослепила Сергея Николаевича. Через боль в глазах он торопился прочитать послание.
— Прикройте огонь, — прошептала Марина Викторовна.
Артём снял штормовку и заслонил горевшую спичку.
— «На рассвете все уйдут к Жертвенному камню…» «Я помогу…» Что это, не понимаю. А! «До полудня будет время…»
Спичка погасла.
— Ещё! — простонал Сергей Николаевич.
— Последняя, — вздохнул Тюрин.
— Давай! Тут немного осталось.
В этот раз профессор чиркал ещё дольше. Наконец вспыхнул огонёк.
— «Мы договоримся. Это шанс не только для вас, но и для меня. Будьте готовы на рассвете. Отдохните. В листьях — запечённая сарана».
Тюрин выронил спичку, когда она обожгла ему пальцы.
— Всё? — поинтересовалась Марина Викторовна.
— Написано с ошибками.
— Какими?
— Орфографическими.
— Серёж, при чём тут это…
— А вот и сарана, — Артём стал по очереди каждому протягивать по несколько твёрдых, будто чёрствый хлеб, комочков.
— Почему ты сразу не сказал? — усмехнулась мама.
— Хотел, чтобы всем досталось поровну.
— Это камень в чей огород? — промолвил Сергей Николаевич.
— Никаких камней. Просто не хотел суеты.
— Зачем нам верёвка? — спросила Марина Викторовна.
— Удавиться, — буркнул папа.
— Очень смешно, — мама торопливо жевала скудный ужин. Глотала, не успев даже почувствовать вкус. — И всё же, правда, зачем?
— Чтобы выспаться, — отозвался Артём. — Привяжем себя к брёвнам, и голова не будет падать в воду.
— Комары съедят.
— Обмажемся тиной.
— Пакость какая…
— И так уже все вымазались. Чего уж теперь…
— Но кто это был? Кто вдруг решил нам помочь? — Тюрин старался есть маленькими кусочками. Долго разжёвывал их, не глотал, ждал, пока они размягчатся и сами кашицей сойдут в горло.
— Завтра узнаем, — ответил Артём.
Сон был тревожным. Верёвка больно перетягивала плечи. Артём часто просыпался и никак не мог вспомнить, где оказался. Начинал барахтаться, словно рыба, угодившая в сети. В темноте дотрагивался рукой до брёвен. Пугался этого прикосновения. Взволнованный, тихо звал маму. Настороженно вслушивался и не замечал, как вновь погружался в болезненную дрёму.
Когда Артём проснулся в очередной раз, он точно знал, что заперт в клетке, пленён горным племенем Урух-Далх. Однако не мог вспомнить, сколько дней здесь провёл. Дыхание было слабым, поверхностным. Веки и губы высохли, сомкнулись так, будто никогда прежде не открывались. В груди слева кололо — там будто ковыряли ржавым крюком. Боли не было. Только противно. Словно под анестезией хотят что-то выцепить этим крюком, выволочить наружу. Так было, когда Артём в детстве наступил на иголку, а потом хирург заморозил ему стопу, разре́зал её и засовывал внутрь пальцы, будто перебирал папки в поисках той, куда зашла иголка.
Трудно глотать. Слюна собиралась за правой щекой, там густела. Шея вздулась тяжёлыми желваками и не поворачивалась. Простонав, Артём опять провалился в забытье.
