И потянулись в монастырь подводы с кирпичом, известью, с дубовыми широченными досками. А у монастырской пристани, там, где с крутого берега отражалась в воде древняя Покровская церковь, разгружались струги, груженные строительным материалом и разным товаром.
Монастырский стряпчий Желябовский метался по всей Москве, разыскивая для трапезной изразцы с херувимами «самого доброго чистого мастерства». Нашел, купил «с великою упросою», погрузил на струг и послал отчет своему архимандриту.
В селе Дединове, на Оке, под началом Никиты Шустова резчики вытачивали из белого камня карнизы и капители. В селе Белынич Зарайского уезда заготовлялась известь, а в соседнем с монастырем селе Новоселки делался кирпич.
Монастырь загудел, зазвенел от множества голосов и переклички топоров. К работам были привлечены и мужчины и женщины — «трудники» из вотчинных селений. Много сотен молодых и пожилых крестьян — чернорабочие, каменщики, плотники, кузнецы, паяльщики, позолотчики, иконописцы — работали изо дня в день с рассвета дотемна.
В отличие от предшественников новый настоятель был чужд потехе и разгулу. Он весь отдался строительству, а это не нравилось монахам, сластолюбивым и ленивым. До Игнатия (да и после него) настоятели хапали и воровали, чтобы пожить всласть (богатства монастыря ни за кем не закреплялись и по наследству не передавались, и каждый настоятель торопился насладиться вольготной жизнью).
Игнатий же решил насладиться тем величием, которое грезилось ему с возведением монастырских построек. Он никого не жалел в работе, со всеми был строг до жестокости. Игнатий сам вникал во все дела, везде успевал, требовал, взыскивал и наказывал. Власть его была почти безгранична.
Так, разобрал он дело о пропаже быка у попа Петра из села Романова и, заподозрив в хищении крестьян Мишку и Елисейку Григорьевых, Тимошку Ульянова и Алферку Яковлева, приговорил: «Смирить, водя по селу; бить кнутом, снем рубашки». Затем вызвал приказчика Сергея Перфильева и приказал:
— Допросить их с пристрастием, снем рубашки и привязав к саням: не виновны ли они же в покраже леса и скотины монастырской?
Тщательно оберегал настоятель обычаи и нравы в монастырских селениях. Без его дозволения никто не смел выдавать своих дочерей замуж: ведь за это платились «выводные», а с женившихся взимались «почестные» — до трех рублей (деньги по тому времени большие).
Крестьянин села Григорьевского (теперь Московской области) Михайло Беспалый воспротивился архимандритскому указу выдать дочь за крестьянина Афанасьева и был посажен в монастырскую холодную палату под караул. Жена его тайком выдала дочь замуж «по любовному сватовству». Когда монастырские слуги явились взять дочь Михайлы, его брат и сын оказали сопротивление — выгнали непрошеных гостей. Неповиновение крестьян не осталось без последствий. Учинив соответствующий допрос, Игнатий определил меру наказания: «Брата и сына мишкиных смирить плетьми, снем рубашки на всходе» (то есть на сходе, при народе).
Однажды поселковый монах из Григорьевского донес архимандриту о «бесчинии» крестьян:
— Молодые женки и девки, государь, на сырной неделе дозволяли разные игрища и катание по снегу.
— Ты отвращал их от богомерзкой потехи?
— Отвращал, владыко, не единожды.
— И как они?
— Смеялись! Потом я, грешный, зрел их хребтами вихляние и ногами скакание.
Приказ был суров:
— По учинении исследования наказать плетьми нещадно тех женок и девок за участие в бесовских игрищах, высечь также их отцов, матерей, мужей и братьев за дозволение ходить на такие игрища.
Монах, сельский целовальник и стряпчий усердно пересекли всех «виновных в бесчинии» крестьян — от молодых до стариков и старух.
В результате постоянных и непосильных поборов крестьяне были доведены до ужасающей бедности, многие нищенствовали.
Не забыл Игнатий и о просвещении народа. В одной из келий монастыря дьячок Степан Симонов обучал грамоте крестьянских ребят: Илюшку, Матюшку, Никитку и Фотьку, «держа их под крепким началом».
Урок начинался с целованья азбуки. Лохматые, оборванные и босые мальчишки со страхом взирали на своего учителя в долгополом одеянии. Ученик водил по строкам книги указкой (остроганной лучиной) и с замиранием сердца слышал грозный голос:
— Читай: аз, буки, веди, глаголь, добро, есть… ижица…
Ученики в течение недель и даже месяцев с трудом одолевали алфавит и склады, наконец читали целые слова по псалтырю: «Царю небесный… Святый боже; пресвятая троица… приидите поклонимся…» Не понимая слов, они зубрили, зубрили, зубрили…
Потом учеников мучили «зады» — постоянное повторение и перечитывание непонятных текстов часослова и псалтыря от одной крышки до другой (от доски до доски — крышки церковных книг были из досок).
Не подготовившие урок являлись на ученье и подставляли учителю руки для битья по ним деревянной лопаткой, которая на духовном языке называлась «паля». Нередко эта «паля» гуляла не только по рукам, но и по головам непонятливых учеников.
