То ли столь дорогие сердцу воспоминания о милых простушках, то ли в противоречие сестре, но граф вдруг засиял надраенным тазиком и гаркнул:
— Сто тысяч ослов! — он стукнул себя кулаком по лбу. — Что мы как унылые пескари в болоте!
В комнате воцарилась тишина, и даже Эллен перестала наигрывать на рояле, что делала безостановочно с самого прихода сюда.
— Ты к чему это, старик? — спросил Дамьян, усмехаясь.
— Про пескарей?
— Да, нет, про них то, как раз понятно. Про ослов…
— А-а-а, — глубокомысленно протянул дед. — Черти что на язык лезет!
— Ты уж поосторожней с тем, что лезет! А то вон, как твою родню перекосило, — и Дамьян театрально обвел всех присутствующих издевательским взглядом.
Столь вопиющее сравнение задело за живое сестру графа. Издав рык негодования, горгулья в кресле распрямилась, готовясь совершить контратакующее нападение на ненавистного ей жабеныша, посмевшего оскорбить самое святое — суть Китчестеров. Граф резко взмахнул рукой, осадив рвавшуюся в бой Элеонору. Той ничего не оставалось, как всего лишь изобразить на лице глубочайшее презрение. Однако жест графа оказался не настолько красноречив, чтобы его могли понять такие тугодумы, как полковник Рэдлифф и Мэтью Уолтер. Для всех остальных было большой неожиданностью, когда оба жирафа вдруг одновременно возопили:
— Позвольте, позвольте, что это вы сейчас сказали? — побледнев, а затем вмиг покраснев, проголосил поэт, от сильного волнения заикаясь.
— Ослы? Где ослы?! — вскричал полковник. Владевший им только что глубокий сон, с перекатами храпа и заливистым свистом, оставил его бренное тело, хотя и ненадолго.
— Я настаиваю, мистер Клифер, — потребовал Уолтер, вновь бледнея и уже не так взыскательно глядя на смутьяна. — Объясните, что вы имели в виду, говоря, будто бы родню графа Китчестера перекосило вследствие того, что граф имел неосторожность воскликнуть "Сто тысяч ослов!". Уж не думаете ли вы, что я…то есть, мы…
— О-о-о! — восторгу полковника не было предела. — Сто тысяч ослов!!! И где же этот табун прячется, господа?!
— Боже милосердный… — трагично издала леди Элеонора.
— Заткнитесь все! — рявкнул граф, сквозь раскаты смеха. — Я хочу кое-что сообщить.
— Тебе мало того сумасшествия, что уже твориться в этой комнате?
— Ослы — это, конечно, не мулы…Мулов я уважаю больше, — вещал тем временем полковник Редлифф, попеременно заглядывая то под столик, то под диван и кресла. — Но и ослов ценю… Поверьте мне, ценю и люблю! Они исключительно рабо…рабо-то-способны…А если их откормить — у них вкуснейшее мясо! Клянусь честью ан…английского офицера!
— Старик говори уже, не тяни кота за хвост. Мы все во внимании.
Пропустив мимо ушей грубость Дамьяна, граф непринужденно развалился в кресле и затянулся трубкой, выдерживая значительную паузу. Когда же он решил, что мы уже достаточно извелись любопытством, он торжественно выдал:
— Устроим званый вечер!
В наступившей тишине карманный молитвенник леди Редлиф свалился с колен на пол, туда же последовала и ее челюсть. Она силилась что-то произнести, но из кривившегося рта вылетали лишь неразборчивые звуки. Многие не удержались от восклицания.
— Не выпячивай так глаза, Нора! И не волнуйся — это не слабоумие! Мы живем здесь, как в гробнице! Когда мы последний раз устраивали прием? Ага! Уже и не помнишь! Тоска заела, того и гляди, заживо сгрызет и не подавится! Пора взбаламутить это стоячее болото. Унылые рожи мне уже осточертели, душа требует свежих, приятных глазу физиономий!
— Чудесно, чудесно! — сильно волнуясь, защебетала Жаннин, прервав молчание, возникшее после речи графа. — Это мой первый бал! Правда, это не значит, что я не была…что я не вращалась…Театр, знаете ли…способствует…Ох! В общем, я так рада, так рада! Непременно закажу платье! Наверно, лучше заказать сразу готовое, чтобы без примерок… А вдруг не подойдет? Нет, лучше шить…Или, нет, заказать. Но какое? Вот в чем вопрос!
И она начала обсуждать достоинства разнообразных тканей. В ее памяти всплыли и блестящий атлас и нежный китайский и французский шелк с перламутровыми переливами и невесомостью лебяжьего пуха; за ними последовали роскошная узорчатая парча и тяжелый мягкий бархат приятной гладкости; затем она заговорила о водопадах брюссельских и испанских кружев, снежной белизной сиявшие в ее воображении… Неизвестно, сколько еще она готова была услаждать наш слух перечислением всего мирового текстиля, намереваясь уже завтра отправить обширный заказ в Лондон, если бы эти мечты не были грубо прерваны ее сыном:
— Умерь свой аппетит. Или у тебя есть деньги, чтобы заплатить за это?
— Но ты же не будешь отказывать матери, Дамьян? — ядовито спросила Джессика. — Или миссис Клифер рассчитывает на щедрость графа?
Выжидательно хлопая глазками, Жаннин переводила взгляд с сына на старика, и с большим беспокойством ждала, когда же кто-то из них соизволит ответить на эти первостепенной важности вопросы. Граф заговорил первый, но совсем не о том, о чем она так жаждала услышать.
