— Мне тяжело говорить. Но говорить всего труднее как раз тогда, когда стыдно молчать… Разве мог я представить, что окажусь в чем-то не прав, в чем-то ошибусь…Но об этом мы поговорим позднее. Сейчас же я должен признаться…
— Мистер Лемуэл, мне достаточно знать, что с вами все хорошо. И не нужны оправдания.
— Я — одинокий старик, Роби, и к тому же отпетый эгоист, — потому не привык отчитываться перед другими за свои поступки; а тем более, что обо мне кто-то печется и волнуется…Но, как мне показалось, ты переживала за меня. Или, может быть, я не разобрался в ситуации?
— Ну хорошо, в чем же вы хотите признаться? Не томите!
— Я слишком самолюбив, чтобы выражаться кратко.
— И, потому, заставляете других слушать себя столько, сколько желает того ваша себялюбивая натура, не узнав прежде, — желают ли другие засорять свой слух!
— В самое яблочко! — ухмыльнулся старик. — На самом же деле, мое признание слишком простое, чтобы интриговать им… Дело в том, что почти две недели я провел в Лондоне, занимаясь очень важным для меня вопросом. Длительное время я откладывал его, и лишь недавно принял окончательное решение. Моя поездка была не запланированной, а скорее вынужденной. Тем более здоровье дало мне хорошего пинка, и пришлось поторопиться, пока не стало поздно.
— Значит, вы не были больны все это время?
— Я был болен до поездки. И, действительно, целую неделю пролежал бревном в постели. Все с надеждой ожидали, что меня наконец-то приберут к рукам мои рогатые сородичи, но, видать, огненная яма в те дни была набита доверху, поэтому черти решили попридержать мою никчемную душонку наверху, пока не освободится тепленькое местечко.
— Такое негостеприимство, наверняка, очень опечалило вашу родню? — заметила я. — Но вы можете хотя бы о своей жизни говорить серьезно?!
— Если серьезно — то сейчас я бы во всю куролесил на аидовом пиру! Но мальчишка вовремя подсуетился и привез из Солсбери докторишку. А тот оказался головастее, чем местные шарлатаны, и проворнее старухи с косой.
— Вы могли умереть! И вы говорите об этом так беспечно, словно ничего не случилось!
— А разве что-то случилось? — простовато спросил старик и хитрюще подмигнул мне.
Я же упрямо нахмурилась:
— Значит, я должна благодарить врача за то, что он вытащил вас с того света.
— Кто бы вытащил оттуда его самого! — воскликнул старик и с ехидцей добавил. — У него маленькая слабость к морфию.
Я понимающе кивнула. А он продолжал, все более распаляясь:
— Из-за своего пристрастия докторишка и сам на живого не больно похож: тощий, как хворостина. Ходит — костями бряцает, а чихнет — так сдует в окно и не найдешь куда ветром снесло… Первое время я его от постели гнал, думал, что призраки посещать стали, значит час близок. Но гонору в нем, как у монаршего мопса, — сколько его ни прогоняй, а он все пятится тощим задом и тявкает, пока не охрипнет. Так и этот гиппократ, пока не влил в меня полбочонка микстур, не отстал. А его новомодный горчичник — "истинное средство от всех болячек" — все нутро мне, старику, выжег!…Мальчишка то специально этого кровопийцу приволок, точно знал, что вцепиться он в меня своими присосками! Да еще и позабавился, небось, глядя на мои мучения из-за этой пиявки… Но, ведь, как понял, что никому другому не одолеть моего упрямства!
Всю сознательную жизнь я пребывала в блаженном неведении относительно своей склонности к дурным поступкам. Однако в эти минуты я в полной мере осознала всю глубину своей испорченности. Ибо невыносимые страдания мистера Лемуэла вызвали во мне взрыв бурного веселья.
— А вы говорите, что некому о вас заботиться!
— Ха, этот несносный малец позаботиться даже о дьяволе, если найдет в этом выгоду!
— Уж не о Дамьяне ли речь? — спросила я, озаренная догадкой.
— А кто ж еще осмелится… — старик вдруг закашлялся, а когда приступ прошел, закончил, — осмелится действовать без указаний графа.
— А разве граф был против того, чтобы пригласить к вам доктора?
— Нет, но он не имел ни малейшего понятия, что собирается делать мальчишка. А тот в свою очередь даже не посчитал нужным поставить графа в известность.
— И что же сделал Дамьян?
