Ягода удивлялся железной логике собеседника, его аналитическому уму: «Недаром высоко ценил Ильич. Сколько еще ждать, чтобы от критики перешел к тому, что интересует следствие? Как заставить раскрыть душу, хотя бы на щелочку, сделать сговорчивым с главным прокурором, убедить признать пусть не все обвинения, хотя бы их часть?».
В конце вторых суток общения Ягоду увели. Вновь представ перед Вышинским и Слуцким, стал их отчитывать:
— Напрасно оторвали от работы. Имею дело не с профаном слабохарактерным, а с умнейшим обладателем крепчайшей воли. Не требуйте быстрого результата, поспешность навредит порученному. Играю сердечное сочувствие, но не жалость, которую он презирает. Буду давить на болезненные точки, какими для него являются молодая жена и сыночек, они для него дороже собственной жизни. — Не спрашивая разрешения, развалился на стуле, заложил ногу за ногу, словно находился в собственном кабинете. — Припугну, что упрямство приведет к страданиям его близких, жену отдадут охране для удовлетворения похоти, сына переведут на полуголодное питание.
Обратил внимание, что Вышинский на этот раз не в кителе прокурора, а в двубортном костюме.
«Китель сидел на нем, как седло на корове. А Слуцкому к лицу придуманная мной форма — темно-синяя приталенная куртка с золотым кантом на воротнике и обшлагах, звездами на рукавах, золотым жгутом, синие габардиновые бриджи».
— Бухарин обладает нежнейшей ранимой душой. Безгранично любит жену с сыном, за них готов положить собственную голову на плаху. На новом допросе сообщите о пошатнувшемся здоровье родственников, это поможет ускорить исполнение моей миссии, продолжал Ягода.
Он не сомневался в успехе, который был больше необходим ему, нежели следственной группе, когда Сталин узнает о профессиональной деятельности в тюрьме бывшего первого чекиста, сразу поймет, что большая ошибка держать в заключении непревзойденного мастера работы с подследственными, подобный талант следует использовать на благо советской юстиции. Почувствовал себя на коне, когда убедил прокурора в своих способностях сломать любого, использования не кнута, а пряника. Потребовал чай с баранками или лучше бутербродами. Вышинский не одернул, не указал истинное место, и Ягода получил прекрасно заваренный, янтарного цвета чай в подстаканнике с эмблемой РККА.
Обратно в камеру летел точно на крыльях, когда как прежде еле передвигал ноги в тяжелых ботинках без шнурков. Чувствовал в теле зуд от желания немедленно приступить к завершающему этапу операции. Перед дверью с «кормушкой» состроил на лице печальное выражение, словно испытал сильное душевное расстройство.
Бухарин сразу обратил внимание на состояние сокамерника.
— Что произошло? Обвинили в нечто ужасном? Следователям не занимать фантазии, без зазрения совести, которую давно потеряли, могут нарушать любые законы, инкриминировать что им угодно, вроде подсыпания стрихнина в котлы кремлевской столовой, желании продать Дальний Восток японцам, провести подкоп под дачу Кобы.
Ягода не спешил с ответом, смотрел себе под ноги. Выдержал паузу и словно с неимоверным трудом выдавил из себя:
— Не хотел расстраивать, но если настаиваете…
— Меня невозможно ничем опечалить, тем более напугать. От любой страшной вести не зальюсь слезами, не впаду в истерику, не лишусь сознания.
— Если требуете…
— Прошу.
Ягода заговорил не сразу.
— В коридоре столкнулся с вашей Анечкой. Ее вели на допрос или возвращали с него. Мы разминулись, не успели поприветствовать друг друга. Анна выглядела крайне изможденной, под глазами темные круги, губы распухли, на виске спеклась кровь. Шла как не живая, по всей вероятности, перенесла удары резиновой дубинкой, сапогами по жизненно важным местам тела. Остается надеяться, что не пострадали почки, целыми остались ребра. Весьма жаль, если избиение применят и к вашему Юре…
В голосе Ягоды прозвучали слезы. Для достоверности Генрих Григорьевич напомнил, что в его бытность главой Наркомата внутренних дел к женам и даже детям арестованных врагов народа порой применяли дичайшие меры воздействия.
Бухарин мрачнел, к концу рассказа мертвецки побледнел. Чтобы удержаться на ослабевших ногах, отступил, прижался спиной к стене.
— Немедленно заявлю решительный протест! Они не смеют уподобляться фашистам и издеваться над невинными!
Ягода предупредил, что протест ни к чему не приведет, только ожесточит мучителей, они отыграются на Анне с Юрием.
Бухарин стоял на своем:
— Объявлю голодовку, и не простую, а сухую! С этой минуты не возьму в рот не только крошки хлеба, а и капли воды!
Ягода осуждающе покачал головой.
— Станут кормить насильно с помощью зонда, не дадут протестовать, тем более умереть до суда.
— Пусть пытают меня, но не трогают даже пальцем семью! Жена с сыном не отвечают за деяния мужа, отца, это сказал Сталин!
