Среди приписываемых себе успехов Ягода назвал и расправу с закордонным сотрудником органов, невозвращенцем Игнасием Порецки (он же Рейсс Людвиг), ликвидацию атамана Дутова[22], Анненкова[23], убийство в Болгарии генерала Покровского[24]. Не смог отказать себе в удовольствии и похвастался руководством при возведении в крайне короткий срок силами зеков Беломорско-Балтийского канала длиной в 227 километров, с 19 шлюзами, плотинами, дамбами, канала Москва — Волга. Мог бы рассказать и о многом другом, чем гордился, за что привинчивал к гимнастерке ордена, но решил не спешить, иначе в ответ на превозношение своих заслуг Вышинский напомнит про неудачу с уничтожением в Мексике кости в горле вождя — Троцкого.
— Перестаньте считать главным террористом, отравителем, виновным в умерщвлении товарищей Менжинского, отца и сына Горьких. Исключите и другие смехотворные, не доказанные, обвинения. — Сделал глубокий вздох и вернулся к предложенному: — Осведомлен, что Бухарин изрядно портит вам нервишки и кровь, отрицая обвинения в свой адрес. Берусь сделать его послушным, склонившим голову. Только не подгоняйте в хвост и в гриву, работа предстоит тонкая, истинно ювелирная, деликатная.
Ягода не обольщался, понимал, что предстоит встреча с довольно сильным противником.
«Такого на мякине не провести. Бухарин тертый калач, тем дороже будет победа. Я не хлюпик-интеллигент Киршон, сделаю объект податливым, как воск. Бухарин не только поднимет лапки, но еще пропоет аллилуя Хозяину, пожелает ему долго царствовать на благо страны, ее народа. — Одернул себя: — Напрасно назвал царем, хорошо, что не вслух. Впрочем, если бы услышал, то улыбнулся в усы: лесть любит каждый, вождь не исключение».
В отличие от других заключенных, Бухарин довольно легко и быстро приспособился к обитанию в новых стенах. Помог этому приобретенный в царское время опыт пребывания в тюрьмах, ссылке в снегу Архангельской губернии.
Каждый новый день заключения Николай Иванович начинал с зарядки, растирания тела влажным полотенцем, поднятием на вытянутой руке табурета, ходьбы на месте, приседаний. Угнетало только вынужденное безделье, отсутствие книг, газет, невозможность писать. Радовали, как ни странно, многочасовые допросы, на которых разбивал все обвинения, вступал в жаркие дебаты, словесные дуэли, из которых неизменно выходил победителем. Когда надоедало спорить, требовал прекратить допрос, что устраивало и изрядно утомившихся Вышинского и Слуцкого.
После очередного многочасового допроса, вернувшись в камеру, к своему удивлению, увидел Ягоду.
— Вот это сюрприз так сюрприз!
Заключил товарища по несчастию в крепкие объятия, чего прежде никогда бы не сделал из-за частых конфликтов с главой НКВД, критики недозволенных законом методов дознания, необоснованных арестов, нарушений Уголовного кодекса и даже Конституции. Бухарин вступал в споры с главой НКВД с трибуны, в печати, ругал за перегибы в работе органов, с некоторых пор ставших государством в государстве. Но встретившись в тюрьме, оба забыли о противоборстве. Николай Иванович опасался, что тюремная администрация подселила чекиста по ошибке, которую быстро исправит, разведут по разным камерам. За дни одиночества возникло мной вопросов, и Бухарин засыпал ими. Интересовало, что писали газеты, передавала радиостанция Коминтерна, кто еще арестован.
Ягода взмолился:
— Пощадите! Сам бы дорого заплатил, чтобы узнать, что происходит на воле. Как и вы, лишен свиданий с родственниками, после ареста не держал в руках газет, не слышал передач радио. Мы с вами в одинаковом положении.
Бухарин понял, что утолить любопытство не удастся, и стал на чем свет стоит ругать Сталина:
— Коба не выносит любую критику в собственный адрес, мстит за нее. При первой же встрече с коварным грузином брошу ему в лицо обвинение в извращении ленинских заветов. Мавзолей построил для отвода глаз, чтобы продемонстрировать любовь к уложенному в хрустальный гроб, на самом деле рад видеть прежнего вождя усопшим, не преданным, как положено, земле. Неоднократно писал ему из тюрьмы, предостерегал от закручивания гаек, увеличения репрессий, роста его культа личности, но ответов не дождался. Самое печальное — не лишение свободы, а отсутствие возможности продолжить работать над новыми статьями — мысли роятся в голове, ищут выхода, просятся на кончик пера, а с него на бумагу. Приходится дискутировать самому с собой.
Бухарин был взволнован, о Сталине говорил с переполняющим гневом.
