Я не справился с работой огромного и ответственного наркомата, не охватил всей суммы сложнейшей разведывательной работы. Вина моя в том, что вовремя не поставил эти вопросы по-большевистски перед ЦК ВКП(б). Довольствуясь отдельными успехами, замазывая недостатки, барахтался один, пытаясь выправить дело. Во многих случаях политически не доверял работникам, затягивал вопрос об арестах, выжидал, ошибался во многих работниках, рекомендовал не тех, кто заслужил право на ответственные посты, сейчас они разоблачены как шпионы. Моя вина в том, что проявил недопустимую для чекиста беспечность в деле решительной чистки охраны членов ЦК и Политбюро. В особенности эта беспечность непростительна в деле затяжки ареста заговорщиков по Кремлю. Несмотря на эти большие недостатки и промахи в работе, при повседневном руководстве ЦК НКВД разгромил много врагов. Даю большевистское слово, обязательство перед ЦК ВКП(б), перед тов. Сталиным учесть все эти уроки в своей дальнейшей работе, исправиться и на любом участке, где ЦК сочтет необходимым меня использовать, оправдать доверие ЦК.
Н. Хрущев
Сталин пригласил меня на ужин в Кремль, в свою квартиру. Я пошел, там был Молотов, еще кто-то. Сел за стол, Сталин сказал, что решено арестовать Ежова, этого опасного человека, сделать надо сейчас. Он явно нервничал, что случалось редко, но тут он проявил несдержанность.
Арест не стал неожиданностью, Николай Иванович ожидал его со дня на день, даже с часу на час с конца 1938 г. Поэтому более менее спокойно встретил чекистов в кабинете.
Увезли на машине М-1 с зашторенными окнами. Сидел между двумя сержантами, которые за всю дорогу не проронили ни слова, с горечью отметил, что конвоируют не офицеры, что должно бы быть при его звании. Во дворе НКВД СССР пересадили в фургон с надписью «Хлеб», повезли по загородному шоссе на спецобъект № 110 в особую Сухановскую тюрьму для наиболее важных государственных преступников.
За довольно долгий путь вспомнил поездку в черном лимузине в Кремль 26 сентября 1936 г. к временно заменяющему Сталина Кагановичу. Лазарь Моисеевич встретил с распростертыми объятиями, зачитал адресованную членам Политбюро телеграмму вождя о необходимости срочно назначить Ежова наркомом внутренних дел.
— Поздравляю от всей души! Желаю плодотворной, полезной партии и народу службы на важнейшем посту по охране завоеваний революции!
Ежов обещал приложить все силы, умение на новом поприще. Умолчал, что о руководстве карательными органами стал мечтать, когда, по указанию Сталина, контролировал ход следствия по делу троцкистско-зиновьевского «объединенного центра», давал указания следователям, как вести допросы, добиваться нужных показаний, признаний, позже рулил процессом.
Вернувшись из отпуска, Сталин вызвал к себе.
— Имеешь хороший опыт руководства в комитете партконтроля, это и стало решающим в твоем новом назначении. Ягода потерял классовое чутье, полностью себя исчерпал как чекист, тем более глава внутренних дел. Из-за его попустительства, недобитые враги распоясались, расплодились, смеют вести подрывную работу, создают новую оппозицию, делают подкоп под нашу партию. За то, что вовремя не принял надлежащих мер, и убрали Ягоду, в ближайшее время арестуем, осудим. Верю, что не скатишься, как он, по наклонной дорожке.
Ежов вытянулся по стойке «смирно».
— Клянусь оправдать высокое доверие!
Иного ответа Сталин не ждал.
Ежова подмывало спросить: кто, кроме упомянутого в депеше из Сочи Якова Агранова, станет заместителем, можно ли самому предложить нужную кандидатуру или она уже подобрана вождем?
Сталин догадался, что волнует собеседника.
— Прежнего заместителя Прокофьева переводим в Наркомат связи, но ему место не там, а на нарах. Вторым замом станет Матвей Берман[49].
Ежов обрадовался:
«Хорошо, что не навязал Льва Бельского[50], он нахрапист, ведет себя в главке милиции как царек. Жаль, нельзя попросить в замы Фриновского[51] — волевой комкор, засиделся в Управлении пограничной и внутренней службы, мне предан безгранично».
На прощание вождь пожелал успехов на новом месте.
— Берись за работу засучив рукава, с крепко сжатыми кулаками, держи врагов в «ежовых рукавицах», — Сталин улыбнулся придуманному образу, который, благодаря карикатуристу Борису Ефимову, изобразившему в «Правде» Ежова в перчатках с шипами, стал известен каждому в стране. Главный печатный орган поспешил окрестить нового наркома «любимцем народа, обладателем величайшей бдительности, железной воли, владеющим тончайшим пролетарским чутьем, огромным организаторским талантом, недюжинным умом».
Из Кремля на новую службу, в новый кабинет с окнами на площадь Дзержинского, летел как на крыльях. Покачивался на кожаном сиденье позади водителя, охранника, потирая ладонь об ладонь.
«Сейчас, без сомнения, весь аппарат дрожит как осиновый лист, хотя не из трусливых, не раз стояли под пулями. Всем не терпится узнать мой характер, груб или нет, требователен или прощаю ошибки».
