— Кто втянул в заговор, кого сам в него вовлек? Не пытайся врать, будто был слеп, не ведал, с какими змеями имел дело, сейчас эти подонки, выродки тебя топят. Почему не пьешь боржоми? Или желаешь полакомиться мандаринами? — Берия выбрал в вазе крупный плод, источающий такой запах, что у Николая Ивановича закружилась голова. — Напиши новое расширенное, подробнее прежнего признание, перечисли поименно всех из банды. Вспомни, как на процессе признали вину Радек, Раковский, и за это их не отправили, как других, на расстрел. И ты останешься живым, если склонишь голову перед самым гуманным в мире советским правосудием. Учтем курирование политических процессов, контроль над сооружением плотины ДнепроГЭС, метрополитена в столице, дорог в тундре, дадим свидание с дочерью, которая по тебе сильно скучает.
О приемной дочери Берия упомянул как бы случайно, но это был продуманный ход, который должен сделать арестанта сентиментальным, заставить прекратить вступать в споры, сдаться на милость победителя. Но Ежов не поверил обещаниям, прекрасно зная цинизм, патологическую любовь к вранью своего бывшего заместителя, его способность говорить одно и делать диаметрально противоположное.
— Стань покладистым, и тебя с дочкой не тронут даже пальцем, получишь десять лет, через год напишешь кассацию, приговор пересмотрят, изменят на домашний арест. Зачем просил о встрече? Хотел пожаловаться, что-либо попросить, просто встретиться с вчерашним коллегой? — И не дожидаясь ответа, уже иным тоном приказал: — Ступай!
Берия нажал кнопку на панели стола, вызвал помощника, тот передал подследственного конвоиру. Оставшись один, очистил мандарин, вспомнил, как мальчишкой воровал у соседей подобные дары субтропиков, хотя в собственном саду деревья были усыпаны оранжевыми плодами.
За проведенные в заключении месяцы Ежов стал легче переносить многочасовые, проходящие исключительно по ночам, допросы. Перестали раздражать, навевать тоску шероховатые стены, стойкий запах карболки, не гаснущий круглые сутки свет, безвкусная однообразная еда. Вспомнил, что узники царских казематов для сохранения здоровья, крепости духа делали гимнастические упражнения и стал бегать на месте, приседать.
«Не отменено применение к несговорчивым мер физического воздействия. Если начнут истязать, сколько выдержу? После ударов дубинкой, резиновым шлангом, вонзания иголок под ногти, стану калекой, инвалидом, в конце концов испущу дух, причиной смерти объявят порок сердца. Можно ожидать пытку концентрированным раствором соли — заставят насильно выпить и замучает жажда…»
Не знал, сколько времен выделено на раздумья, стал анализировать каждое слово, сказанное Берией, Родосом, Кобуловым и пришел к неутешительному, в сложившейся ситуации единственно возможному решению — сдаться, тем самым получить небольшой срок, уберечь дочь от прозябания в приюте.
«Ничего другого не остается, как согласиться с частью инкриминированного, тем более что следователи не настаивают на признании всех без исключения обвинений. Если такие крепкие орешки, как Бухарин, закаленные в боях, пропахшие порохом командармы во главе с маршалом слезно каялись, били себя в грудь, то и мне не зазорно поступить подобным образом. Правда, обливавших себя грязью на процессах все равно казнили, но времена кардинально изменились, сейчас Сталину уже не к чему проливать кровь недавних его помощников. Попробую поверить Берии, что он не настолько беспринципен, чтобы беззастенчиво лгать мне прямо в лицо. Прав, что надо отступить, иначе получу пожизненное, из Сухановки попаду в край вечной мерзлоты, заболею цингой и сыграю в ящик».
В размышлениях прошли день и ночь. В иное время обрадовало бы, что не выводят из камеры, не слышит угроз, не видит опостылевших рож, но сейчас возникшая в многочасовых допросах пауза насторожила, даже испугала.
«Почему не вызывают? Возникли более важные, безотлагательные дела, стало не до меня? Кобулов убыл в срочную командировку и приказал без него не продолжать следствие? Сталин посчитал, что достаточно поиграл со мной в кошки-мышки, продемонстрировал свое могущество и приказал спустить дело на тормозах, рассыпать обвинения, как карточный домик?..»
На вторые сутки неизвестности впервые после ареста вывели в маленький, огороженный глухими стенами дворик, где надышался свежим воздухом, полюбовался небом за проволочной сеткой. Другой приятной неожиданностью было разрешение пользоваться тюремной библиотекой. Ежов не был книгочеем, изредко листал лишь журналы «Огонек» «Крокодил», в тюрьме же с несвойственной ему жадностью перечитал знакомую по урокам литературы в школе «Капитанскую дочку», взялся было за «Братьев Карамазовых», но осилил лишь пару страниц и понял, что Достоевский не по зубам, слишком сложен. Буквально проглотил романы Жюля Верна, Майн Рида.
Чтение помогло не думать о суде, приговоре. Не отрывался бы от книг круглые сутки, но требовалось соблюдать распорядок дня, в точно назначенное время укладываться на койку.
