Все произошло настолько неожиданно, что на какое-то время он потерял способность слышать, видеть, шевельнуть рукой. Когда очнулся, удивленно уставился на сковавшие запястья стальные наручники. В отсутствие отобранного пенсне, близоруко обвел взглядом комнату отдыха при кабинете Маленкова на втором этаже Кремлевского корпуса № 17. Попытался что-то сказать стоящим рядом командующему Московским округом противовоздушной обороны генерал-полковнику Москаленко и его первому заместителю генерал-лейтенанту Батицкому, но в горле пересохло. Не попросил воды, лишь провел языком по губам.
Сознание возвращалось медленно.
«Это жуткий сон! Сейчас проснусь и вернется реальность, все станет на привычные места… Мог ожидать чего угодно ― землетрясения, извержения вулкана в центре Москвы, поглотившего столицу наводнения, упавшую на землю Луну, но только не арест!».
Покосился на столик с телефонами: не будь наручников и двух генералов позвонил бы на Лубянку (с некоторых пор улицу Дзержинского), сообщил о вопиющем факте, по тревоге поднял верные маршалу, министру МВД, Генеральному комиссару государственной безопасности части внутренних войск, Кремль взяли штурмом.
— Сдайте имеющиеся при вас личные вещи, ― потребовал помощник Маленкова Дмитрий Суханов.
С трудом выдавил из себя:
— Все, начиная с носового платка и кончая пенсне, отобрали. Оружия никогда не носил, личный револьвер храню в кабинете в сейфе. ― Перестал горбиться, распрямил спину. ― Требую предъявить ордер на арест. Со всей строгостью ответите за противоправные действия. Как посмели заковать? Как поднялась рука на старшего по званию?
Ответом было молчание. Два генерала и вернувшийся маршал Жуков продолжали следить за каждым движением арестованного, готовые пресечь любую его попытку позвать на помощь личную охрану, водителя персональной машины или в порыве отчаяния подбежать к окну и выброситься в парк с серебристыми елями.
Берия не терял самообладания, терпеливо ждал, как дальше развернутся события.
«Предали те, кто навязывались в друзья, превозносили меня до небес, называли после Иосифа великим. Ко всему, без сомнения, приложили руки мой выдвиженец, оказавшийся подонком, Рюмин и бывший министр Игнатьев — жаль, не успел своевременно раскусить, изолировать того и другого, а с ними Хрущева с Маленковым. Как мог проглядеть подлых заговорщиков, ведь обладаю прекрасно развитой интуицией, чутьем, по одному запаху определяю врагов?..»
— Снимите ремень.
«Опасаются, как бы не повесился, ― скривил губы Берия. ― Не дождутся. Чудовищно, непостижимо, что во главе предавших Булганин, который с моей помощью стал министром обороны. Поведение Хрущева можно было предвидеть, показал себя во всей красе, облил нечистотами. Остальные трусливо, не глядя на меня, молча проголосовали за арест…»
Одновременно с Берией размышлял и Булганин: как сохранить в полной тайне арест, место заключения обладавшего почти безграничной властью, непререкаемым авторитетом? Отправить в обычную тюрьму, входящую в систему МВД, «лубянского маршала» ни в коем случае нельзя — милиция, чекисты, военнослужащие дивизии имени Дзержинского не позволят посадить за решетку своего начальника. Наконец остановил выбор на Московской гарнизонной гауптвахте, где в середине войны десять суток по приказу Сталина провел его Василий за любовную связь с женой кинорежиссера Романа Кармена, беспробудное пьянство. Отдал указание немедленно заменить на гауптвахте весь караул, поставить во дворе бронетранспортер, обустроить камеру так, чтобы узник не причинил себе увечий, оплести проволокой отопительную систему. Вспомнил о сыне, беременной невестке, двух внучках задержанного и приказал отвезти их на спецдачу МГБ в Барвихе. Не дожидаясь санкции прокурора, лишили свободы начальника секретариата МГБ Людвигова, начальника охраны министра Саркисова, ряд других сотрудников министерства, Совета Министров, кто был близок с Берией.
Пока Булганин ломал голову над нелегкими вопросами, отдавал устные и по телефонам приказы, указания, Берия продолжал сидеть не шелохнувшись, опустив голову на грудь. Со стороны можно было подумать, что дремлет, на самом деле с поспешностью искал выход из создавшегося положения.
«Меня спасут. Первое, что предприму, — сотру в порошок посмевших замахнуться, обвинить в несуразной чуши. Предателей спасет лишь одно ― если одумаются, попросят прощения, извинятся за содеянное. Вчера лили на мою голову елей, называли реформатором, гениальным политиком, смело исправляющим ошибки покойного вождя, во всем угождали, а сегодня достали из-за пазухи заранее припасенный камень, кинули в меня! Испугало, что стал единственным реальным претендентом на пост главы государства. Как мог проглядеть зреющий за спиной заговор, не пресек его на корню?».
Время, казалось, остановилось. Лишившись и часов, не знал, сколько времени прошло после ареста, как давно сидит под присмотром генералов.
