Уголовное дело росло, вскоре составило 39 томов и 4 из архива ЦК партии. Вышел указ о порядке и месте проведения процесса, в судебном разбирательстве исключалось: участие у подсудимых адвокатов, обжалование приговора, подача ходатайств о помиловании или снижении наказания. Процедуру Особого судебного присутствия разработали в 1934 г. после убийства Кирова. В составе суда (маршал И. Конев, генерал армии К. Москаленко, представители партии Н. Михайлов, профсоюзов Н. Шверник, М. Кучава, Министерства юстиции К. Лунев, Московского городского суда Л. Громов) лишь двое были профессиональными юристами. Несмотря на то что до ареста все подсудимые имели высокие воинские звания, в члены суда не вошел никто из Военной коллегии.
На полуночные встречи со следственной группой Берия приходил, как на бой. Отмел обвинения в моральном разложении, совращении, изнасиловании женщин, в их числе несовершеннолетних, раздачи любовницам государственных квартир, дач. Заявил, что все названные гражданки, за исключением Дроздовой, были секретными сотрудницами органов. Обладая прекрасно развитой интуицией, хитростью, очарованием, присущими женскому полу, они влезали в доверие к потенциальным врагам, влюбляли их в себя, и те, расслабленные после любовных утех, выбалтывали служебные тайны. Не согласился с обвинением о многолетнем сотрудничестве с зарубежными спецслужбами, получении от них крупных сумм за продажу военных тайн.
— Если бы подобное произошло, мы проиграли бы Отечественную. Имей германский абвер своим агентом меня, члена Госкомитета Обороны, враги с минимальными потерями захватили бы Ленинград с Москвой, Кавказ с лакомой для них нефтью, дошли до Тихого океана. Вынужден напомнить, что руководимые мной разведка и контрразведка предотвратили много вражеских операций, успешно действовали в тылу немцев, проникли в СД, в гестапо, не позволили устранить «Большую тройку» на конференции в Тегеране, своевременно информировали Генштаб о стратегических планах вермахта. Именно чекисты после войны добыли в американской атомной промышленности сведения о производстве бомб. В результате Союз стал обладать сверхмощным оружием. Повторяю: будь Генеральный комиссар внутренних дел, затем маршал, Герой, глава МГБ шпионом, наша страна превратилась бы в колонию Третьего рейха, исчезла со всех карт как самостоятельное государство. Обвинения притянуты за уши. Признаю лишь досадные перегибы в выселении народов Кавказа, подавлении в лагерях бунтов, но на эти акции получал добро вождя. Согласен, что порой был груб, но за вспыльчивость не судят, как и за чрезмерную любовь к прекрасной половине человечества. Обвинения сочинили мои злейшие враги, которых испугала перспектива увидеть меня у штурвала власти.
Подумал, что недругов очень устроила бы его преждевременная смерть, как произошло со Сталиным, не страдавшим гипертонией, атеросклерозом сосудов головного мозга, тем не менее скончавшимся буквально за несколько дней. Сознавал, что если станет грубить, с ним тихо расправятся, задушат во время сна подушкой, в печати сообщат, будто был сердечником, не жильцом на свете, и народ поверит, как слепо верит всему напечатанному в газетах, произнесенному по радио или с трибуны.
С грустью вспомнил, каким гоголем ходил после внесения гроба с телом усопшего Иосифа в Мавзолей к мумии Ленина.
«Я процарствовал всего сто дней, но и за этот недолгий срок сделал довольно много, на что другим понадобились годы. Прекратил дело врачей, липовый мегрельский заговор, выпустил из лагерей свыше миллиона имевших срок до пяти лет, привлек к ответственности виновных в гибели Михоэлса[85], запретил применять любые пытки во время следствий, ограничил права внесудебного Особого совещания, заморозил нерентабельные, бесперспективные строительства каналов, туннеля под Татарским проливом, прокладку дороги на Игарку — всего не перечесть…»
Не хотел себя чувствовать связанным по рукам и ногам, с забитым кляпом ртом, был готов в любую минуту пойти в наступление, нанести ответные удары. На очных ставках с трудом сдерживал возмущение, когда недавние ближайшие сотрудники лили на него ушаты помоев. Генералы, руководители крупных подразделений в союзных и республиканских министерствах прятали глаза, заученно называли бывшего начальника деспотом, мстительным диктатором, вероломным, требовавшим использовать провокации, фальсифицировать документы, силой добиваться признаний, не жалеть на допросах кулаков и ног. Было неимоверно тошно слушать из уст клявшихся в верности вчерашних подчиненных:
Берия крайне жесток, в Грузии отправлял за решетку или на расстрел всех, не согласных с его действиями, методами, знающих его черное прошлое.
Под черным прошлым имелись в виду сотрудничество с мусаватистской контрразведкой, выдача врагам большевистского подполья.
