Меркулов перебил:
— С каких пор дружба стала преступлением? Во все времена она только приветствовалась.
— Гражданин Берия за ваше лакейское преклонение продвигал по службе, осыпал наградами. Благодаря его заступничеству, избегали за провинности выговоров, даже понижений в звании.
— Дружба начальника и его подчиненного — не причина для ареста.
— В бытность главой Наркомата безопасности принимали рьяное участие в проведении в годы войны массовых репрессий.
— Если имеете в виду выселение в Среднюю Азию народов Кавказа, то исполнял директивы Генерального штаба, приказы Верховного Главнокомандующего, за что удостоен награды. Что касается тесной связи с Берией, то еще весной направил в адрес руководства страны, партии докладные записки, в которых осудил его.
— Эти документы следствию не известны. Как посмели скрыть от партии свое дворянское происхождение, что отец в царской армии носил звание капитана?
— Дворянами не были ни отец, ни мать. Офицерское звание отец заслужил в боях Первой мировой войны. К вашему сведению, в империалистической я был рядовым.
— В старой армии вас комиссовали по болезни, каким же образом, будучи нестроевым, «белобилетником», стали генералом?
— Вопрос не ко мне, а к покойному товарищу Сталину, который завизировал указ.
Меркулов отвечал четко и захватил инициативу, отчего Руденко с Успенским почувствовали себя неуютно и поспешили прекратить допрос.
Покидая следственную группу, Меркулов поинтересовался: когда планируется суд, будет он открытым или, как с осуждением Ежова, Тухачевского с комбригами, закрытым, без присутствия прессы, публики? И еще: что с Абакумовым? Три года назад летом 1951-го его отстранили от должности министра, исключили из партии, против него возбудили уголовное дело, избрали меру пресечения — содержание под стражей. Судьба Виктора Семеновича не безразлична. Жив или расстрелян?
Ответа не дождался.
Металлическая лестница вела на нижний этаж. Ступеньки гудели под ногами. Миновав пару пролетов, Меркулов с тюремщиком оказались в длинном, казавшимся бесконечным коридоре с рядом дверей.
— Стоять!
Всеволод Николаевич перестал передвигать ноги, повернулся лицом к стене. Конвоир отодвинул засов, повертел ключом в замочной скважине.
— Проходите!
Меркулов отметил, что назван на «вы», тюремщик оказывает уважение генералу, пусть арестованному. Переступил порог камеры. Дверь за спиной захлопнулась.
Прежде Всеволоду Николаевичу неоднократно приходилось посещать различные подведомственные НКВД — МГБ места содержания лишенных свободы, участвовать там в допросах лиц, лишенных гражданских прав, даже фамилий (многие числились под номерами). Видел животный страх, слышал мольбу поверить в невиновность — в тюрьмах маршалы, академики, министры-наркомы, командующие армиями, писатели становились жалкими, раздавленными, особенно после применения к ним крутых мер дознания.
Осмотрелся. Узкая, поднятая к стене и запертая на замок железная койка с набитыми соломой матрацем, подушкой. Тронутая ржавчиной раковина с водопроводным краном. Источающая запах хлорки параша, от которой слезились глаза. Наглухо привинченный к полу столик, подле табурет. На потолке под проволочной сеткой лампочка с багрово-красным накалом. Шероховатые, выкрашенные в унылый серый цвет стены.
«Bce предельно аскетично, ничего лишнего, — отметил Меркулов. — Как долго пробуду тут? Когда завершится следствие, начнется суд? Но суда может не быть, приговор вынесут втихую, как случилось с Ежовым…»
Осмотрел стены в надежде прочитать сделанные прежними жильцами надписи, но ничего не нашел. Вспомнил, что, согласно подписанному им приказу, строжайше запрещено пачкать госимущество тюрем, за нарушение виновные запираются на сутки в карцер-шкаф, где невозможно даже сесть.
В дверях отворилась «кормушка», появились миска с жареной рыбой, картошкой, ломоть хлеба, кружка бледного чаю. Подумал, что могли бы кормить получше, на отобранные при аресте деньги принести еду из ближайшей городской столовой. К рыбе и картофелю не притронулся, лишь осушил кружку.
Уселся на табурет, смежил веки. Дождался, когда тюремщик отопрет, опустит койку. Разделся, улегся. Уснуть не позволил свет над головой, но стоило накрыться одеялом, за дверью приказали:
— Руки и голову не закрывать!
Понял, что опасаются, как бы под одеялом не лишил себя жизни, а лампочка скрыта сеткой, чтобы не разбил и не порезал осколками вены. Выпростал руки из-под одеяла, положил на грудь. Приказал себе отрешиться от всего:
«Необходимо беречь силы для продолжительных допросов. Нельзя перед следственной группой предстать вялым, позволить воспользоваться моей слабостью. Ко всему прочему после инфаркта бессонница приведет к обмороку, инсульту, даже остановке сердца, что обрадует Руденко с Успенским, освободит их от возни со мной».
