— Подсудимый Берия показал на следствии, что расстрельные списки составлялись вами. Вопиющим примером грубейшего беззакония, самоуправства является дело ученого Велахова. В течение довольно продолжительного времени по вашему указанию из него выбивали признание в шпионской, контрреволюционной деятельности. Несколько раз продлевали срок содержания под стражей. Объявленная Велаховым голодовка протеста рассмешила, приказали ужесточить допросы. Когда стало ясно, что принятые меры не приведут к желаемому, отправили на расстрел. В деле Велахова сохранилось его письмо на ваше имя, несчастный жаловался на избиения резиновой палкой, поджег тела папиросами, долгое пребывание в неотапливаемом карцере.
На вопрос «Признаете обвинения?» члены суда не дождались ответа, в протоколе записали: «Молчит».
Слово взял председатель профсоюзов Грузии Кучава:
— Перед войной в тайне от правительства осуществляли через дипломатических курьеров переписку подсудимого Берии с эмигрантом, дядей его супруги, лидером меньшевиков Евгением Гегечкори.
Не требуя ответа, Кучава уступил место первому секретарю Московского обкома партии Михайлову.
— Зачем ориентировали оперативных работников на расширение агентурно-осведомительной сети? Хотели чуть ли не каждого гражданина сделать cексотом, превратить страну в жандармскую империю, населенную исключительно доносчиками?
Вопрос нельзя было проигнорировать, и Меркулов напомнил, что привлечение к работе секретных агентов практикуется спецслужбами всего мира, без агентуры не удалось бы своевременно предотвратить ряд терактов, заговоров, захватить бывших немецких наймитов-полицаев. Когда за судейским столом вновь заговорили о расстреле двух Кедровых[113], Всеволод Николаевич ответил, что дела отца и сына он не контролировал, кто занимался двумя чекистами, не помнит.
Конев рассмеялся.
— Смешно слышать о худой памяти. До старости далеко, склероз не заработали. Напрасно ссылаетесь на забывчивость, тем самым затягиваете процесс. Берите пример с других подсудимых, они ведут себя разумнее вас.
Меркулов решил прекратить настаивать на своей невиновности, тем не менее ответил:
— Я предельно искренен, никогда не лгал и сейчас говорю чистую правду. Что касается отца и сына Кедровых, они шантажировали имеющимся у них компроматом кристально чистых видных деятелей партии, правительства.
Допрос затягивался, топтался на одном месте. Конев нахмурился.
— Показания свидетелей, признания подсудимых, неопровержимые факты уличают вас в желании задушить советскую власть, социалистическую страну сделать капиталистической.
Члены специального судебного присутствия поняли, что Меркулов крепкий орешек, его невозможно расколоть, об него легко сломать зубы. Конев потерял интерес к бывшему генералу армии, перестал вести с ним словесную перепалку. Меркулов пришел к решению сыграть роль кающегося грешника, к этому подтолкнули признания сидящего в стороне от других в гордом одиночестве Берии.
— Признаю справедливую в мой адрес критику. Согласен с предъявленными обвинениями. Большинство вопросов касались бывшего маршала, 1-го заместителя председателя Совмина, наркома-министра внутренних дел, в прошлом Председателя Совета Народных Комиссаров, члена Госкомитета обороны гражданина Берии. Готов рассказать о нем все без утайки. Знакомы довольно давно, точнее, с 1922 г., оба были молоды, каждому чуть больше 23 лет. Занимаемый им в ЧКОГПУ пост его не устраивал, он стремился к большему. Считал всех ниже себя, не упускал любого случая, чтобы дискредитировать, унизить, делал колкие замечания, нецензурно ругался, самые безобидные «дурак», «ни к чему не способен» и тому подобные. Эти выражения то и дело срывались с его языка.
Все в комнате затаили дыхание.
— Неоднократно наблюдал за ним во время игры в шахматы. Для Берии крайне важным было выиграть любой ценой, как Ноздрев у Гоголя, воровал у соперника с доски фигуры…
Всеволод Николаевич не был мстительным, но после того как шеф свалил свою вину на подчиненных, в их числе на самого ему близкого, преданнейшего, не мог смолчать.
— Культурность и грамотность у Берии крайне невысокие, не мог написать без ошибок несколько строк, даже слов. К вершине власти шел напролом, сметал со своего пути каждого, кто путался под ногами, мог быть конкурентом. — В горле пересохло, голос охрип. — Накануне похорон товарища Сталина приказал написать ему речь для произнесения на траурном митинге. Одобрил текст, ничего не вычеркнул, не добавил. После внесения гроба в Мавзолей, на поминках, был взбудоражен и весел, шутил, что доказывает нелюбовь к покойному, не скрывал радость от ухода вождя в иной мир.
Умолк, облизнул губы, ниже склонился за перегородкой, отделяющей скамью подсудимых от членов суда.
— Это все, что желаете заявить? — спросил Конев.
— Так точно.
