Магура часто вспоминал Сталинград, у чьих стен разгоралось с каждым днем, даже часом усиливающееся сражение — битва за освобождение родного города, окружение армии противника являлась даже во сне. Когда приходила пресса, как немецкая, так и эмигрантская на русском языке, Николай Степанович первым делом искал на страницах и жадно впитывал в себя новости о битвах на Нижней Волге. Жалел, что газеты «Ангриф», «Фелькишер беобахтер» крайне скудно, буквально в нескольких предложениях информировали об окруженной 6-й армии. Имперская пропаганда умалчивала о сжимающемся вокруг Сталинграда кольце, гибнущих от пуль, осколков, голода, мороза тысячах немецких, румынских, итальянских, хорватских солдатах или ограничивалась общими, ничего не объясняющими фразами. Нацистские печать, радио убеждали читателей, слушателей, будто в городе на границе с Азией все обстоит благополучно, воины фюрера дни и ночи успешно и мужественно отбивают яростные атаки русских, не посрамят славы германского оружия, удерживают позиции, вскоре прорвут окружение, перейдут в наступление, и следует свято верить в сокрушающую врагов мощь Третьего рейха. Сводки с Восточного фронта в эфире завершал, как правило, бравурный марш — гремели литавры, грохотали барабаны, пели трубы.
Магура сожалел, что нельзя поймать в приемнике волну Московской радиостанции Коминтерна, послушать зачитываемую диктором Юрием Левитаном сводку Совинформбюро — за тонкой стеной комнаты проживал завхоз — интендант школы, который не замедлил бы доложить начальнику, что сосед нарушает запрет, смеет слушать передачу противника. Об истинном положение удерживающей Сталинград армии чекист узнал от коллеги-румына, до которого чудом дошло из «котла» письмо брата. Удивляло не только то, что послание близкого родственника поступило из окруженной армии, но как письмо миновало строгую военную цензуру, почему его не изъяли за откровенность, честность?
Унтер-офицер румынской армии сообщал брату:
Наше положение крайне тяжелое, даже трагическое — хуже быть не может… Радуюсь каждым прошедшим суткам, что не ранен, не убит.
Голод усиливается. Паек уменьшается с каждым днем. Забили и съели всех лошадей, в «котел» попали даже убитые осколками, минами.
Я похудел настолько, что стал похож на обтянутый кожей скелет, ты меня уже не узнаешь, если останусь в живых, что маловероятно… Нет сил хоронить погибших от ран, дистрофии, трупы выносим из блиндажа и оставляем на дьявольском морозе в сугробах…
Вчера осталось 15 снарядов, считаное число гранат. Сильно мучаемся от отсутствия табака, который заглушал бы голод… Против нас воюют лишенные воинских званий за различные провинности так называемые штрафники, которые должны кровью искупить вину. Плохо вооруженные, они не ведают страха, идя в атаки. В кольцо, которое русские стянули вокруг нас, попало около 100 тысяч…[146]
Разговоры о оказавшейся в наитруднейшем положении 6-й полевой армии, которая в начале Второй мировой войны вошла в Париж, оккупировала Францию, вели не только преподаватели школы абвера. Собравшись после занятий в курилке или перед отбоем в казарме курсанты до хрипоты спорили, делали прогнозы об исходе затянувшемся на берегу Волги сражении, приходили к неутешительному выводу, что вермахт с союзными войсками-сателлитами терпит второй (после неудачи с захватом Москвы), швах, никогда прежде Германия не испытывала подобных потерь в людской силе, военной технике.
О вредных, разлагающих, роняющих престиж высшего командования разговорах курсантов Эрлиха проинформировал тайный осведомитель, исправно докладывающий о всем происходящем в школе. Когда доносчик высказал совет незамедлительно принять к болтунам самые строгие меры (вплоть до передачи виновных в гестапо, фельдполицию, СД[147]), Сигизмунд Ростиславович резко перебил:
— Не твое дело, как нам поступать! Знай свое место!
О доносе Эрлих не поставил в известность своего непосредственного начальника, рассказал только Магуре.
— Приходится констатировать, что некоторые наши подопечные весьма непатриотичны, критикуют пригревшую и спасшую их от неминуемой гибели Германию.
Николай Степанович спросил:
— Как считаете, сколько продержится 6-я, когда выбросит белый флаг?
— Думаю, довольно скоро. Точную дату капитуляции не назовет даже сам Господь со своими мудрейшими пророками. Армия Паулюса на последнем издыхании, дни ее сочтены.
— Не верите имперскому радио, вбивающему в сознание слушателей, что поражение Германии у русской реки полностью исключается?
Эрлих передернул плечами.
— Любой в рейхе, от старца до подростка, знает о беспардонной лжи колченогого Геббельса.
— Как часто слушаете Московское радио?
— Изредка, и только глубокой ночью.
— А я, к моему глубокому сожалению, лишен такой возможности.
— Опасаетесь, что узнают о нарушении запрета слушать вражескую пропаганду? Кстати, один курсант похвастался, что его близкий родственник служит в охране Сталина, это заинтересовало Краузе, он не замедлил сообщить это в Берлин.
— Станут готовить новое покушение на главу советского государства, Верховного главнокомандующего?
