С плеч Дьякова точно свалился тяжелый груз. Вернулась способность двигаться. Глубоко вздохнул, рукавом вытер мокрое лицо и на полусогнутых ногах поднялся на помост. «Напрасно перетрусил, чуть от страха не наложил в штаны».
Привели давно не брившегося человека в мятой гимнастерке с петлицами, с глубоко запавшими глазами, засохшим кровоподтёком в углу рта, слипшимися волосами, со связанными руками.
«По виду мой ровесник, — определил Дьяков. — Судя по кубикам, нашивке на рукаве, старший лейтенант, политрук».
Мюффке протянул лист.
— Зачитайте.
Дьяков откашлялся и изменившимся, ставшим сиплым голосом огласил приказ населению не сметь скрывать прячущихся красноармейцев, сообщать местопребывание работников партийных, советских органов, сдать имеющееся на руках оружие, не противодействовать оккупационной власти — за неисполнение расстрел. Завершался текст приговором большевистскому комиссару. После каждой фразы Дьяков делал многозначительную паузу, чтобы произнесенное дошло до сознания горожан. Читал и косился на Мюффке.
«Лицо каменное. Спокоен, словно все происходящее для него привычно. Почему не сам огласил приказ с приговором — по-русски говорит вполне прилично, лишь в некоторых словах неправильно ставит ударения».
— Исполняйте! — поторопил оберштурмбанфюрер.
Дьяков, еле сдерживая в руках дрожь, на подогнувшихся в коленях ногах подошел к политруку.
«Нельзя показывать слабость, иначе не примут на службу — трусливые им ни к чему…».
— Помочь встать на табурет?
— От пособника фашистов, их холуя, прихвостня помощь не приму, — ответил приговоренный.
Дьяков вспомнил, что пятерым предводителям восстания 1 декабря 1825 года на эшафоте на головы надели мешки, у одного тогда оборвалась веревка, пришлось вешать повторно. Подумал: «И этому надо бы набросить мешок».
Накинул на шею приговоренного петлю, затянул ее. Когда политрук поднялся на табурет, ногой выбил под ним опору. Отступил на пару шагов и в накрывшей площадь настороженной тишине услышал приказ человека с фотоаппаратом:
— Станьте поближе к виселице! Необходимо сделать контрольный снимок.
Мюффке наполнил свою рюмку, Дьякову плеснул в граненый стакан. — Немецкий шнапс не конкурент русской водке — меньше градусов крепости, не тот вкус. Зато обладает немаловажным преимуществом — от него не бывает головных болей, нет похмелья. Конечно, водке далеко до французского коньяка, но в нашем захолустье не отыскать волшебного напитка из Прованса.
Оберштурмбанфюрер СС осушил рюмку несколькими глотками, после каждого причмокивал от удовольствия, Дьяков опрокинул в себя шнапс, не опьянел и попросил позволения задать вопрос.
— Спрашивайте, — разрешил Мюффке.
— Зачем пригласили фотографа? К чему запечатлевать казнь?
— Если захотите по-лисьи вильнуть хвостом, уличающие в работе палача фотографии станут достоянием чекистов, и, как говорят русские, вам не сносить головы, прямым ходом отправитесь в могилу… Вам теперь остается лишь верой и правдой служить великой Германии.
— Сомневались в моей честности и отрезали все пути назад? Но я сам предложил свои услуги.
— Снимки доказывают приход с честными намерениями, как говорят у вас, не прячете камень под… за… — Мюффке замялся, вспоминая нужное слово, и Дьяков пришел на помощь:
— За пазухой.
— Именно так. Один, как вы перебежчик, с пеной у рта клялся в ненависти к советской власти, а оказался подосланным Наркоматом внутренних дел для внедрения в абвер.
— Ожидать новых проверок?
Мюффке ушел от ответа, оставил Дьякова допивать остатки шнапса. «Далеко немецкому пойлу до нашей белоголовки, тем более горилки», — успел подумать Дьяков перед тем, как голова отяжелела, веки слиплись. Проснулся от пинка в бок.
— Хватит дрыхнуть! — приказал незнакомец в такой же черной форме. — Опохмеляйся и бери ноги в руки, чеши за мной.
— Не сметь тыкать! Мы совместно гусей не пасли.
От строгого командного голоса Дьякова разбудивший сник:
— Ты… вы… Грязнов я, точнее, Кнапп. Не желаю носить кацапскую фамилию отца, Кнапп до замужества была мутер.
— Кем, где служите?
— Секретарем управы. Повезло заиметь в подчинении сильно грамотных, иначе не справился бы с делами, учиться привелось лишь четыре годочка, пятым был коридор…
— Как с начальным образованием попали в управу?
— Помогла матушкина кровь. Для фольксдойча не важно сколько учился, главное, принадлежность к немецкой нации, арийцам. Подобных мне новая власть привечает, выдвигает в начальники. Увидят мое усердие, исполнительность, верность родине покойных деда с бабкой по материнской линии и сделают главным в управе.
— Справитесь?
— Эка трудность — приказы отдавать да подписывать всякие бумаженции! За пару месяцев поднаторел, могу… — Сотрудник управы не договорил, хлопнул себя ладонью по лбу. — Заболтался и позабыл, зачем пришел. Спешу обрадовать назначением на важный пост. Отныне вы комендант лагеря пленных. Работенка не пыльная. Живые трупы, мрут как мухи, не успеваем сбрасывать в овраг. Это к лучшему — чем больше мертвяков, тем меньше забот.
