– Почему же? Мессель Викентьевич, конечно, сумасшедший, но вполне мил. Опять обидится. Обижается, как барышня, на любой пустяк.
– Его обиду переживем, – ответил Ванзаров. – Удалось прочесть страничку?
Настал час торжества криминалистики. Аполлон Григорьевич поднял тарелку, под которой скрывалась записная книжка. Пустой листок был посыпан черной пылью. На ней просматривались белые росчерки.
– На буквенный шифр время тратить не стал, это по вашей части, а вот отпечаток обработал. При помощи раздувания резиновой грушей угольного порошка. Записка в своем роде удивительная. Итак: «Тузик прибыть не сможет. Дал обещание на весну. Просит хранить в тайне. ЛА», – Лебедев прочитал с выражением. – Это что же, Квицинский собаку ожидал? Пес Тузик не изволил прибыть, отложил до весны. Породистый, видать, кобель, раз охранке отказал…
– Великолепный результат, Аполлон Григорьевич, – сказал Ванзаров, засовывая руку в карман сюртука. – Только не Тузик, а Гузик.
– Гузик? Кличка такая?
– Медиум из Варшавы.
Лебедев не выносил, когда результаты его трудов ставили под сомнение. Даже в мелочах. Великий криминалист не совершает ошибок. Никогда…
– Ну, этого знать не можете, – строго заметил он.
Ванзаров вынул исписанный лист и положил на лабораторный стол.
– Вот оригинал, сравните.
Аполлон Григорьевич положил рядом оба листка и нахмурился.
– Ну и зачем мне было голову морочить? Когда вам было известно…
Остановить надвигающуюся грозу могло только чистосердечное признание. Ванзаров сознался во всем – где и как ему достался вырванный лист.
– Так ведь это сильно меняет дело, – сказал Лебедев, повеселев.
– Не оставляет шанса, – ответил Ванзаров.
Кажется, криминалист не до конца понял простую мысль.
– Перед тем как умереть, Квицинский написал записку, – пояснил Ванзаров.
– Ах вот оно что… И отдал убийце?
– Скорее всего.
– Стойте! – вскрикнул Лебедев, которому пришла на ум блестящая мысль и требовала немедленно выпустить ее. – Так, значит, сегодня вечером в кружке вы могли поймать злодея, но упустили его? Ну и ну…
На такой вывод указывала и логика, но Ванзаров не желал ее слушать.
– Важнее другое, – сказал он. – Почему он должен был умереть.
– И почему же?
– Больше ничего не нашли у Квицинского?
Манера не отвечать, когда ответ был так интересен, и при этом ставить в тупик сильно раздражала. Соврать Лебедев не мог.
– Ерунда какая-то, не знаю, имеет ли смысл упоминать, – сказал он.
– Тем более имеет.
– На жилетке Квицинского срезана нижняя пуговица. Она не оторвалась в воде, а именно срезана, нитки торчат. Еще у него срезан клок волос. Вот здесь, – криминалист показал на собственном затылке. – Грубо оттяпали. Такое безобразие в парикмахерской не позволят.
– Благодарю, вы очень помогли, – сказал Ванзаров.
Он быстро оделся и исчез из лаборатории, оставив Аполлона Григорьевича в глубоком недоумении: что это должно означать?
Темна октябрьская ночь. Темен Петербург под осенним пологом туч. Темны улицы, плохо освещенные. Электрический свет еще редкость, светят тусклые газовые фонари. В сумраке уважаемый человек сидит дома, с женой и детьми. А те, кому жизнь тоска, жгут ее по ресторанам и частным театрам в «Аквариуме», «Аркадии» или «Неметти». Там веселье до утра. Не зря дожидаются извозчики – господа на своих двоих не дойдут, да и боязно ночью в столице. Городовые, конечно, на постах топчутся, но кто там, в темноте, спасет, когда вострым ножичком пырнут, кошелек с часиками и перстеньком сорвут, и поминай, как звали. А то разденут донага. Обычный случай, особенно в рабочих частях города, где фонарей нет и городовые не так расторопны. В ночь без извозчика лучше не соваться.
Пролетка остановилась у парадного подъезда. Сошли два господина, не боявшиеся ни ночи, ни лихих ее деток. Им время было дорого. Заехав в отряд филеров, Ванзаров нашел Афанасия Курочкина, который собирался домой. Отказать чиновнику сыска старший филер не мог не только из уважения – он все еще переживал оплошность, которая случилась на прошедших днях. Предстояло вернуться туда, где с Курочкиным случилась неприятность. Был шанс подвести окончательный расчет, так сказать…
В полиции была известна удивительная способность старшего филера стать невидимым при свете дня. На расспросы Афанасий отвечал, что дело не в ворожбе или умении отводить глаза, а в простой технике. Дескать, у каждого есть «слепое поле», что является медицинским фактом. Если знать, где оно расположено, и умело оказаться в нем, становишься как будто невидимым. На словах просто, но, кроме Курочкина, ни один филер не умел быть настолько незаметным. Шептались, что в роду Афанасия была деревенская ведьма. Может, и врали. Однако в темноте Курочкин казался почти призраком, сотканным из тьмы и тумана. Ванзарову приходилось убеждать себя, что это не магия или гипноз, а обман зрения. Так странно расплывались контуры филера.
Были даны четкие инструкции. Ванзаров обозначил три варианта развития событий и как должно действовать в каждом из них.
