Краткая заметка в газете по недоразумению сообщила о смерти Бодлера с опережением на пятнадцать месяцев. Он не умер, но утратил способность связно говорить. Судя по всему, новость не особенно потрясла Париж. Но в Турноне, в сердце самой мрачной из французских провинций, молодой преподаватель английского Стефан Малларме, прочитав газету, провел два дня в глубокой печали («О что это были за дни!»{985} — писал он Анри Казалису).
У Малларме даже фривольность была священнодейственной. Бодлер, напротив, превращал патетику во фривольность. Обоих жизнь изрядно била, но Бодлер получал бесчисленные, беспорядочные колотые раны, Малларме же постоянно пребывал под удушающим гнетом. Обоих, в отличие от их предшественников Готье и Гюго, терзали метафизические предзнаменования. Но только Бодлеру была доступна область чистейшего пафоса, свободная от всякой сентиментальности, отраженная в «Маленьких старушках» или «Прохожей».
Уже разбитый параличом и пишущий «неразборчиво»{986}, Бодлер продиктовал Гюставу Мийо письмо с последним указанием о внесении правки в стихотворение. Ему хотелось, чтобы в «Далеко отсюда», одном из самых легких, самых лиричных стихотворений, где каждый слог дышит чувственностью, последняя строка была отделена тире, «чтобы передать в ней уединенность, рассеянность»{987}. Вот так: «— Цветы льют где-то мед густой»[184].
Просьбы денег (бесконечные), все более ожесточенные жалобы на несчастье; встречи украдкой, дерзости от случая к случаю… Таким для Каролины на протяжении двадцати с лишним лет был ее сын Шарль. А сколько гадостей говорили ей про него наезжавшие в Онфлер офицеры-артиллеристы, друзья почившего генерала Опика.
Но после смерти Шарля с ней произошла неожиданная перемена. Это случилось, когда она получила письмо с соболезнованиями от Сент-Бёва. «Письмо, взбудоражило ее»{988}, — сообщил Асселино Пуле-Маласси. Свойственным ему вкрадчивым, проникновенным тоном нашептав «краткий реквием»{989}, Сент-Бёв, понедельничный критик, академик, сенатор, представил ей неопровержимое доказательство того, что сын ее Шарль существовал в действительности. Отныне все мысли Каролины заняты только им. Подле нее полукругом сидели дамы, ведшие привычные разговоры, в которые сама Каролина годами вносила весомый вклад. Ее письмо Асселино, старому верному другу ее сына, написано в выражениях покинутой любовницы: «Меня не интересует ничто, кроме того, что связано с памятью о нем. Порой мне приходится, чтобы не быть невыносимой для моих знакомых, ценой невероятных усилий делать вид, будто я слушаю, проявлять интерес к разговорам, в то время как сердце мое занято им одним, и только ему принадлежу я безраздельно»{990}.
Со двора слышно, как о брусчатку стучат поленья. С приближением холодов их сгружают с тележек, переходя от дома к дому. Эти звуки возвещают приход зимы. Бодлер не спит. Лишь этот глухой, повторяющийся звук имеет значение; все остальное неважно. Солнце знает: близок час его плена в «полярном аду»[185]. И мы как будто ловим усталый вздох: «Я вздрагиваю от падения каждого полена».
Анатоль Франс с присущим ему мягким скептицизмом, что порой застил ему взор, рассказывал, как некий моряк показал Бодлеру африканский фетиш — «маленькую страшную голову, вырезанную из дерева нищим негром». «Вот ведь какое уродство», — сказал моряк и с омерзением отбросил деревяшку. «Осторожно! — в тревоге сказал Бодлер. — А вдруг это истинный бог!»{991} Никогда прежде не был он столь крепок в своей вере.
52. Орас Верне. Титульный лист каталога женских причесок. Перо, чернила и акварель, около 1810–1818 годов
1. Письмо Ш. Бодлера К. Опик от 16 декабря 1847 г. // Correspondance, Paris, 1973, vol. I, p. 148.
2.
3.
4.
5.
6.
7. Письмо Д. Дидро С. Волан от 6 сентября 1774 г. // Œuvres, Paris, vol. V: Correspondance, 1997, p. 1255.
8. Champfleury, в выпуске «Le Corsaire-Satan» от 27 мая 1845 г., цит по:
9.
10. Письмо Ш. Бодлера И. Остейну от 8 ноября 1854 г. // Correspondance, cit., vol. I, p. 299.
11. Письмо Д. Дидро С. Волан от 28 октября 1760 г. // Correspondance, cit., p. 287.
12.
13. Там же. С. 459.
