На ней поеденное молью праздничное платье, которое облегает ее, как кишка свиную колбасу. Со своим медным зеркалом в одной руке и с кисточкой для румян и угольным карандашом для глаз — в другой консьержка семенит по полуподвалу в поисках лучшего освещения. Отталкивает Максима с Галой, вернувшихся без гроша в кармане после долгих выходных, проведенных в этрусских захоронениях в Питильяно.[223]
— К вам опять пришел любовник? — подкалывает Максим.
Джеппи опускает зеркало и торжественно смотрит на него.
— Не только мой, но любовник всех итальянских женщин!
Солнечный луч освещает ее макияж. Техника осталась неизменной еще со времен, когда она подрабатывала ассистенткой в похоронном бюро при кладбище в Тесстаччо.
— Марчелло посещал наши спальни чаще, чем наши супруги, хотя приходил туда только в наших мечтах.
— Марчелло… тот самый Марчелло?
— Чаще, чем наши мужья, говорю я, и с гораздо большей страстью! Господи боже мой, при одной мысли о нем я начинаю потеть, как шлюха в церкви.
Она поворачивается спиной к Максиму и чуть-чуть приподымает волосы.
Его задача — застегнуть ей молнию на платье, бывшем ей впору во времена ее юности.
— Но зачем он к вам пришел? — спрашивает Гала.
— Все-таки не ко мне, везунчик; нет, прошли те времена, когда у мужчин был тонкий вкус. Но моя новость ничуть не хуже: он пришел за тобой. Только за тобой! Представь себе, Марчелло здесь, чтобы взять тебя с собой! О, устроить такое способен только синьор Джанни.
— Его прислал Джанни?
— А кто же еще? И только попробуй еще раз сказать, что сомневаешься в том, что наш благодетель святой!
Гала хватается за руки Максима. После чудесного времени, проведенного с ним, страх, что от нее снова чего-то ждут, лишает ее уверенности в себе. Но она быстро приходит в себя. Пусть это небезопасная территория, однако достаточно хорошо ей знакомая. Она знает, что ей предстоит. Нужно торопиться. Нервная дрожь, сотрясающая Галу, сродни той, что чувствует актриса, когда ее днем просят спасти вечернее представление, сыграв старую звездную роль. Она берет у Джеппи ее зеркало, держит его в стороне от лица, чтобы разглядеть отражение из-за черного пятнышка перед глазами, и видит подтверждение своим наихудшим опасениям.
— Он не должен видеть меня в таком виде.
Гала нервно теребит волосы. Мысль, что она появится неподготовленной перед таким мужчиной, как Марчелло — кинозвездой и сердцеедом, заставляет ее забыть о том, что ее состояние гораздо менее плачевное, чем у Джеппи.
— Посмотри на меня, это же невозможно? Что он подумает?
— Конечно, невозможно, — ворчит Максим, — и я пойду и скажу это ему.
Ее неуверенность ранит его. А он-то надеялся, что ему удалось вернуть прежнюю Галу! Именно теперь, когда их совместные прогулки дали ей возможность снова стать самой собой. Несколько дней подряд он мог гордиться ею, как прежде. Он хвастался ею. Когда она шла с ним под руку, он наслаждался взглядами прохожих, и когда они кричали вслед: «Complimenti alia mamma!»[224] — Максим всегда тайно радовался, словно это он сам произвел Галу на свет. И когда молодые парни, пуская слюни, слезали с мотороллеров или мужчины среднего возраста выходили из своих спортивных машин, что случалось много раз на день, Максим не вмешивался, а с наслаждением поджидал Галины отточенные реплики, которыми она их отшивала, и когда они, получив от ворот поворот и несолоно хлебавши, уходили, прижимая руку к причинному месту, он демонстративно целовал свою возлюбленную взасос с таким высокомерием и самодовольством, словно это он только что был так неотразимо остроумен.
Но не проходит и пяти минут, как они дома, и Гала начинает растворяться у него на глазах, точно сон в утренней дымке. Он вынужден наблюдать, как ее мужество, которое он занимает у нее, ее покидает, и она пугается какого-то имени. Максим не может простить знаменитому незнакомцу, что Гала снова внезапно сомневается в себе. Максим не может простить это Марчелло в той же степени, в какой не может простить самой Гале.
— Где этот тип? — кричит он воинственно.
— Когда я сказала, что нашей принцессы нет дома, этот сердцеед настоял на том, чтобы написать ей записку. Я принесла ему ручку и бумагу с кусочком свежеиспеченного лукового пирога…
В этот момент дверь открывается, и Марчелло выходит в коридор. Его лицо кажется старше, чем в фильмах, он носит очки в тяжелой роговой оправе и фетровую шляпу, чтобы скрыть редеющие волосы, — но его движения кажутся столь же пластичными, как в то утро, когда он перешагнул через ограду фонтана Треви. Появление кинозвезды редко попадает мимо цели. Даже тот, кто готов к появлению чуда, испытывает трепет, когда у него на глазах становится плотью плоская маска, которой не раз бомбардировалось его подсознание. Все трое чувствуют это, и в коридоре повисает тишина, словно они становятся свидетелями того, как в одного из каменных апостолов на площади Святого Петра вдохнули дух, и он опускается по воздуху вниз к верующим с рясой, как с парашютом. За пятьдесят лет Марчелло к этому привык и терпеливо дает всем несколько секунд, чтобы прийти в себя.
