Джеппи опомнилась первой.
— Ах, Марчелло! — поет она. — Марчелло в моем доме.
Она упирает одну руку в бедро, другую кладет на затылок — поза, которую она помнит из варьете-бурлеска.[225]
— Мог ли кто-нибудь подумать, когда я родилась, что я доживу до такого?
— Это просто невероятно, синьора! — отвечает актер с таким обаянием, что матрона ничуть не чувствует себя обойденной, когда он, не обращая на нее больше внимания, с распростертыми объятиями идет к Гале.
— Я начинаю понимать, откуда это возбуждение, — говорит он, в то время как нервное напряжение Галы прячется, как всегда, за ее чувственностью. Кто же, кроме Максима, поймет, что она на секунду высунула кончик языка только потому, что у нее во рту пересохло от страха, и что она прикусила нижнюю губу только затем, чтобы скрыть дрожь? Гала дразнит мужчину для того, чтобы он на нее не напал. Это тот же сладострастный страх, как тогда, когда она влезла на письменный стол отца. Это дерзость, которая молит, чтобы больше дерзости от нее не требовали. Результат выглядит таким вызывающим потому, что каждый мужчина чувствует: за этим искушением смущение молит его о том, чтобы его успокоили. От Марчелло это тоже не ускользает.
— Вот почему мой друг в последний момент хочет еще раз поставить все на кон.
— Хороши же ваши друзья!
Марчелло смотрит на Максима, как панда на муравья, претендующего на ее мед.
— Если бы Джанни был моим другом, — добавляет Максим, — я бы не стал об этом трепаться на каждом углу.
— А кто такой Джанни? — спрашивает актер.
— Гостиничный святой! — отвечает Джеппи и крестится.
— Сутенер! — рычит Максим.
— Вот как! Тогда я могу пожать ему руку, — смеется Марчелло, — ведь и у меня поручение доставить синьорину в гарем самого великого современного паши Италии!
И увидев вопросительные взгляды, добавляет:
— Мой друг, Снапораз, единственный человек, зарабатывающий деньги на своих снах. И эта работа сегодня наконец-то начнется.
Он смотрит на часы и предлагает Гале руку.
— Через сорок пять минут, если быть точным. В Чинечитте. В полдень на Виа Тусколана полно машин, так что если вы готовы?
— Но я еще ничего не знаю, — возражает Гала.
— Снапораз тоже. Каждый фильм он начинает с чистой страницы. День за днем мы блуждаем в тумане. Это страшно, но именно тогда, когда мы в отчаянье, где-то в этой пустоте расцветает его гений.
— Но вы уверены, что он меня ждет? — спрашивает Гала, когда они идут по садовой тропинке.
— Мы сделаем ему сюрприз.
Марчелло открывает перед ней дверцу своей машины.
— Ни за что! «Что здесь делает эта девушка?» — воскликнет он. Может быть, я ему вовсе не нужна.
— Поверьте мне, вы ему нужны.
— Он мне ни разу не позвонил.
— А вы ему?
— Это разные вещи.
— Он не решился.
Марчелло пожимает плечами и делает мучительную гримасу, как итальянцы обычно объясняют то, что им кажется само собой разумеющимся.
— Он побоялся испортить собственный сюрприз.
Как только машина пропадает из виду, Максим с тоскливым вздохом берет рюкзаки и идет в комнату распаковывать.
— О Dio,[226] — восклицает Джеппи, продолжая махать, — если бы у меня сейчас была моя прежняя фигурка, не на что было б жаловаться!
Я стою, обняв Джельсомину, когда они входят в Студию № 5.
— Ай! — восклицает она, потому что мои пальцы от испуга впились в нее, как когти. Не зная, как себя вести, я целую жену в темечко.
Просто так. Словно ребенка. Или собачку. Глупый жест, но Джельсомина знает, что это значит, и поднимает взгляд, чтобы увидеть, кто ее соперница.
— Ты только посмотри! — говорит она.
Я машу Гале и Марчелло, что-то невнятно бормочу, словно ожидал увидеть их обоих, и снова быстро нагибаюсь над столом, на котором я разложил свои последние рисунки для нового фильма. Я делаю вид, будто посвящаю Джельсомину в свои мысли. На самом деле у меня осталась лишь одна.
Я мог предполагать, что Марчелло вытворит что-нибудь подобное. С самыми лучшими намерениями. Он мой самый давний друг. Если он попадает в передряги, я помогаю ему. Я рассказываю ему, что мне мешает, и он, смеясь, отмахивается от моих проблем. Я бы и не хотел иначе. Мучиться я могу и сам. Наша дружба безусловна, и ее корни в нашем взаимном непонимании. Марчелло воспринимает жизнь как одну большую проделку и считает, что другие тоже могли бы наслаждаться ею, как он, если бы только захотели. Порой он надеется, что может им в этом немножко помочь. Не самая сильная его сторона. Так что я говорю спасибо, что он не устроил так, чтобы Гала в годовщину моей свадьбы выпрыгнула в конце банкета из гигантского тирамису. Несомненно, он считает, что делает мне приятное, хотя я мечтаю только о том, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. К тому же я безошибочно чувствую и Галину неловкость, и в какой-то миг мне кажется, что я умру под этой двойной тяжестью.
— И я должна красоваться в бесформенной пижаме? — спрашивает Джельсомина.
Она берет со стола рисунок, на котором довольно непрезентабельно изображена.
— Ты лежишь в реабилитационной клинике, — говорю я. — Что бы ты хотела носить, костюмчик от Версаче?
