Гала приходит в себя на железной кровати в огромном сводчатом зале госпиталя Фатебенефрателли. Максиму не удалось прогнать санитаров, которым в панике позвонил Фульвани. Они привязали Галу к носилкам и увезли в старинную больницу на острове Тиберина, чтобы сделать анализ крови и энцефалограмму.
Первое, что Гала видит, — это деревянная конструкция нефа шестнадцатого века. Над темными балками покачиваются волны света. Всегда трудно понять, где заканчивается бред и начинается реальность. Она не сразу осознает, что это на самом деле потолок, на котором играют отблески. Один из прожекторов, направленных на старинный мост, освещает струящиеся воды Тибра. Потом все идет быстро. За несколько минут она понимает, что произошло. Но только через два часа Гала полностью приходит в себя и снова крепко стоит на ногах. У нее болит голова, но она ни за что не хочет сразу идти домой.
— Мне нужно ощущать вокруг себя жизнь, — говорит она.
И голландцы в обнимку покидают остров, уходя из сияния прожекторов во тьму ночи.
— Знаешь, я точно не помню, — говорит Гала, потягивая самбуку.[79]
Максим пытается понять, действительно ли Гала забыла, что произошло между ней и Фульвани. После приступов у нее из памяти выпадают целые куски. Но он в данном случае сомневается. Гала избегает смотреть ему в глаза. Вполне может оказаться, что она просто не хочет рассказывать.
В глубине кафе, единственном на Трастевере, где так поздно еще можно перекусить, после полуночи зажглись огни на маленьком подиуме. На него поднимается молодая женщина. Очень полная. Взбирается с трудом. Позади нее встают два музыканта — пожилой аккордеонист и маленького роста юноша с тубой.
Гала берет Максима за руку и пожимает плечами.
— Может быть, вспомню, а может, и нет.
Женщина встает, подбоченившись, и начинает петь. На местном диалекте, так что Гала с Максимом не понимают ни слова.
— Разве ж можно всем подряд показывать такие слайды? — спрашивает Максим через некоторое время.
Ты мне всегда говорил, что мне нечего их стыдиться. Да› нечего. Но всему свое время и свое место.
Певицу сменяет пожилая супружеская пара. Женщина в костюме, украшенном страусиными перьями. Мужчина сбрасывает накидку, под ней — трико из золотой парчи. Время от времени женщина что-то кричит, и жилистое тело мужчины принимает ту или иную позу. Удерживает ее несколько секунд, сильно сосредоточившись, словно это требует сверхчеловеческого напряжения. Затем расслабляет мышцы, подпрыгивает и восклицает:
— Опа!
Он изображает «дискобола», «похитителя сабинянок» и нечто вроде «умирающего галла».
После этого веселье быстро заканчивается. Максим, еще ухмыляясь, смотрит на Галу. Она плачет.
— Я сделала это ради тебя, — говорит она, — позировала обнаженной на этих фотографиях. Ради чего еще?
Они следят за движениями мужчины в золотом трико.
— Как тебе такое пришло в голову? — говорит Максим, не глядя на Галу. — Если ты это делаешь, то это твой выбор. Порой очень странный.
— Сумасшедший, — соглашается она совершенно серьезно. — Совсем чокнутый! — Словно подводя итог всей жизни, вынося окончательный приговор, добавляет: — Мы с тобой оба чокнутые!
— Ты делаешь то, на что никто другой не осмелится. А ты делаешь это запросто. И я смотрю на тебя и думаю: «Боже, как я ее люблю, эту сумасшедшую».
Максим чуть не плачет. Так его растрогала мысль, что можно делать совсем не то, что от тебя ждут.
— Ты очень хотел поехать со мной в Рим, — говорит Гала холодно. — Эти фотки дали нам такую возможность. Я всегда считала их нашими билетами. Сегодня я снова пустила их в ход, потому что думала, что они нам помогут.
Журнал со сказками «ню» уже два дня как вышел из печати, когда Максим положил его на стол перед родителями Галы. Он пришел вместе с ней из страха, что Ян Вандемберг устроит дочери взбучку. Это было бы не впервой. Отцовский импульс оградить дочь от боли был настолько сильным, что он готов был поставить Галу во все углы разом, чтобы она не пострадала в будущем. Однажды он вытащил горящую головешку из камина и бросил Гале в голову, из-за того, что она отказывалась надеть шлем для езды на мотоцикле.
На этот раз реакции не было никакой.
_ Ты мог бы хоть чуть-чуть поинтересоваться, — сказала обиженно Гала.
— Этот журнал для меня все равно что открытый гроб, — сказал Ян, не отрываясь от газеты. — Смотреть в него нет никакого смысла. Зло уже произошло.
Журнал продолжал лежать там, где его и положили, пока стол не начали накрывать для ужина. Когда Гала взяла его, чтобы освободить место для тарелок и салфеток, Ян выхватил его у нее из рук. Некоторое время было слышно только, как он шуршит страницами и пыхтит трубкой. Только когда Галу позвали на кухню, Ян взглянул на Максима поверх журнала.
— Ну-с, сударь, этим будут наслаждаться многие мужчины. В каком-то другом измерении даже можно было бы сказать, что с вашей стороны это очень благородно, показать миру то, что вы могли оставить для себя одного.
Прежде, чем Максим смог ответить, вошли остальные члены семьи. Когда все сели, Ян поднялся. Одну за другой вырвал фотографии из журнала.
