— Я думал, — говорит Максим, — в нашей жизни уже столько фантастики, что сказкой больше, сказкой меньше…
Лежа в кровати, он долгое время не может уснуть. Из всех сегодняшних невероятных происшествий у него в голове крутится только одно, самое невинное. Он ничего не рассказал об этом Гале, а сейчас не может понять, почему. Вот такая сценка: маленькая девочка идет босиком по длинному белому коридору больницы. У нее пижама из блестящего шелка. Проходя мимо скамейки, где сидит Максим и ждет, когда Галу осмотрят невропатологи, она останавливается. Наклоняет голову и смотрит Максиму в глаза. Ей кажется странным, почему он такой мрачный, когда все остальное такое светлое. Максим улыбается ей, и она убегает. Ее фигурка становится все меньше и меньше.
Чуть позже прибегают две медсестры. Они ищут эту девочку.
— Каждый день одно и то же, — вздыхает старшая.
› — Она как одержимая, — ругается другая. Они открывают двери слева и справа и осматривают палаты.
Что-то есть в их интонациях, из-за чего Максим предпочитает им не помогать.
Вместо этого идет искать девочку сам. Идет по коридору, оборачивается и ускоряет шаг. В конце коридора оказываются еще два коридора. За ними — еще один. Несколько раз он сворачивает не туда, но быстро исправляет ошибку. Как будто знает, где искать. И наконец, видит ее. Она стоит вдали, спиной к нему, перед большим окном. Свет из окна такой яркий, что девочка в шелковой пижаме выглядит черным силуэтом. Она зачарованно смотрит в окно. Прожекторы, освещающие остров посреди Тибра, мощные, как юпитеры. Один из них направлен на старинный госпиталь. Девочка, как загипнотизированная, смотрит на пучок света и медленно водит рукой перед глазами, туда-сюда. Даже услышав шаги Максима, она не оборачивается.
— Что ты делаешь? — спрашивает Максим.
— Играю.
А что это за игра?
— Смотреть на свет, — отвечает она и придумывает на месте: — Смотреть на свет и видеть разные картинки.
— Какие картинки?
— Не знаю. Они всегда позади меня.
— Как это позади тебя?
— Я чувствую, как они появляются. Тогда я оборачиваюсь…
— Но ты же тогда упадешь.
— Вот видишь, ты прекрасно знаешь эту игру, — говорит девочка строго.
И продолжает водить рукой у себя перед глазами. Не может остановиться. Тень скользит туда-сюда по ее лицу.
— А ты не боишься упасть?
— Конечно, боюсь.
— Но тогда зачем ты это делаешь? — Максим раздраженно хватает девочку за руку.
Она, наконец, смотрит на него. Сердито. Вырывает руку. Со злостью. И начинает все сначала.
— Потому что мне нравится, — говорит она.
Гала, заметив, что Максим не спит, придвигается к нему в их большой кровати и берет его за руку.
— Тирули, тирула, — напевают они, пока не засыпают, — Питипо, питипа.
— Один вздох — и красоты больше нет. Остальное — либо воспоминание, либо повторение.
Взгляд Сангалло блуждает по волосам Максима с невысказанной надеждой.
— Самое большее — один вздох, и то, если нам повезет, и мы случайно заметим прекрасное. Мгновение воодушевления заставляет тело цвести, а затем — черви знают свою работу.
В третий раз за несколько недель виконт тащит юношу показывать ему Рим. И в третий раз он дает Максиму тот же черный плащ. Он набрасывает плащ Максиму на плечи, почти не глядя, словно сам сосредоточен на множестве других мелочей: старой карте, серебряном фруктовом ножике, пакете мандаринов, чтобы в машине стоял их аромат, две хрустящих булочки с мортаделлой.[82] Кажется, все это для Сангалло гораздо важнее черного плаща.
Этот плащ — особенная вещь: блестящий, как будто из клеенки. Материал кажется грубым и жестким, как армейский, но на самом деле очень легкий и совершенно не стесняет движений, так что забываешь, что он на тебе надет. Очень изящного покроя. Благодаря ватным накладкам плечи кажутся еще шире, а бедра уже, чем в действительности. От талии вниз идут широкие полы плаща, такие длинные, что даже Максиму они доходят до икр.
— Для игры в переодевание сегодня слишком жарко, — говорит Максим резко.
Пожилой режиссер раздражает его, Максим не понимает, почему.
Когда Сангалло впервые бросил Максиму этот плащ, тот остался неловко стоять с ним в руках. Это было в начале ноября. Вполне мог пойти дождь, но только полный идиот станет одеваться как старый морской волк, когда дует всего лишь понентино.[83]
Сангалло не заметил его колебаний и даже, казалось, совсем забыл о плаще, пока не была подана машина и они не зашли в лифт.
— Надень его.
— Может быть, потом, если пойдет дождь.
— В конечном счете, человек должен попробовать все.
— К счастью, у нас еще вся жизнь впереди.
— Ну, давай же, — продолжал настаивать Сангалло, — чисто ради научного интереса.
В глазах у пожилого режиссера была такая печальная улыбка, что Максим не решился отказаться. Едва он продел руки в рукава, как лицо Сангалло просветлело, словно у ребенка, получившего награду.
— Нижнюю пуговицу застегни, — добавил Сангалло. — Пояс свободненько и немного подними воротник.
