Гала последовала за ним. Через ту же щель она могла видеть часть арены. Она видела, как он стоял у зрительских мест, незамеченный публикой, до тех пор, пока пятно света не выделило его и не вытащило на середину арены. Он поскользнулся на опилках. Упал. Его поколотил белый клоун, сначала надменно требовавший от него сделать невозможные вещи и высмеявший его, когда тот не справился. Он выглядел несчастным: этакий бедолага, над которым все потешаются. Он напомнил Гале персонажа из комиксов, избитого толпой и ставшего плоским как бумага, но все равно встающего, выправляющегося и идущего дальше, помятого, но не сломленного. На долю этого клоуна выпадали насмешки, удары и презрение, но он принимал все весело, забавляя публику. Он изображал постоянно извиняющуюся гримасу — поднятые брови, уголки губ и плечи, чуть ли не до ушей. И публика не могла его не прощать. «Вот бы к нему прикоснуться», — думала Гала, которая никогда не видела такого необыкновенного существа. Глупого, но непобедимого.
Вдруг Галу больно схватили за шиворот и вытащили из палатки. Ее цепко держала полная блондинка с распущенными волосами. Шею обвивала толстая змея, голова которой лежала прямо на бюсте у циркачки.
— Без билета, естественно? — рявкнула она, и когда Гала покачала головой, женщина сделала вид, что хочет дать ей пинка.
— Приходи сегодня вечером, с деньгами, и тогда можешь смотреть, сколько душе угодно. Ну, давай, дуй домой, — она сняла змею, словно шарф, и помахала ею перед лицом Галы, — или я скормлю тебя Эннио.
Гала побежала под дождем домой, не переводя духа и не вспомнив о том, что ее велосипед и ранец остались у цирка.
Когда она, запыхавшись, вбежала в гостиную, то столкнулась лицом к лицу с пастором, который вместе с женой пришел навестить ее родителей.
— Здравствуй, малышка, — у мужчины был высокий голос, наверное, перехваченный тугим белым воротничком.
— Мы как раз говорили о тебе, — сказал Ян, а жена пастора взяла Галу за руку и усадила к себе на колени.
— Мы уже начали беспокоиться, — сказала она, подбрасывая Галу у себя на коленях.
Отец бросил на Галу взгляд, который говорил, что ей все простится, если она в ближайшие двадцать минут покажет себя с лучшей стороны. Вандемберги происходили из старинного рода пасторов, и хотя Ян читал свои лекции так, будто стоит на церковной кафедре, ему так и не простили того, что он не пошел по стопам своего отца и деда. Он не решился на это, сам слишком много сомневался, и благоговел перед пасторами не из-за их благочестия, а из-за их проповедей, которыми они могли по желанию нагнать на прихожан страх, вызвать чувство вины или утешить. Эти старомодные пастыри человеческих душ владели силой слова; сокровищем, которое Ян высоко ценил. Он втайне надеялся, что Гала тоже так научится, и в один прекрасный день — времена ж меняются — он увидит ее за церковной кафедрой, а сам будет сидеть в первом ряду, трепеща от ударов ее проповеди, мечущей громы и молнии.
— Твой папа говорит, что ты владеешь чудесным даром слова.
— Мне кажется, что чудеса, — парировала Гала, трясясь на коленях жены пастора, — это скорее ваша специальность.
Пастор зааплодировал.
— Ян, по-моему, ты посеял здесь талант.
— Она еще маленькая, — остудила его энтузиазм Анна. — Пусть играет, пока может.
— Ах, что вы, это не чудо, — сказал Ян. — Чудеса приходят готовыми к употреблению, а у Галы — дар. И такой дар обязывает. Над ним надо очень много трудиться. Но как говорят, dandum est aliquid…
— …cum tempus postulat aut res,[22] — подхватила его дочка.
У священника открылся рот от удивления, а его жена, пораженная, прекратила попытки сбросить Галу.
— Это еще что, — сказал Ян. — Ее маленькая сестренка так тоже уже умеет. Что я говорю, не так уж важно, лепечет ли малышка Катона в колыбели. Нет, новая любовь Галы — это Гомер, правда, зайка? Я читаю его по вечерам ей перед сном, а когда она просыпается, у нее уже все от зубов отскакивает.
— Ну, между тем и другим лежат недели две зубрежки и долбежки, — сказала мать Галы, которой уже надоело все представление. Она освободила дочь из объятий пасторши и спросила, где та была.
— Как не простить отцу его восторг, — благодушествовал пастор, — когда у него такой необыкновенный ребенок, такой…
В этот момент Гала вспомнила о велосипеде. Просто внезапно пришло в голову. И ее рюкзачок на багажнике!
— Муза, скажи мне… — начал Ян и взглянул с надеждой на дочь.
Через несколько минут у нее могут спросить тетрадь для домашних работ, чтобы показать гостям ее отличные отметки, но тетрадь лежит в велосипедной сумке и в данный момент мокнет под дождем.
— Муза, скажи мне о том многоопытном муже… — настаивал Ян, уже несколько нетерпеливо, — который долго скитался…
Скитался… — повторила Гала, — у ограды. — Она высвободилась из маминых объятий.
— Какой ограды? — спросила супруга пастора, ожидая продолжения, так как спутала Гомера с детским стишком. Но Гала знала, что ей предстоит сделать.
— У ограды цирка. Мне надо туда.
— Цирка! — передразнил ее Ян, словно она сказала глупость.
