Месяц спустя я жила в клетушке без окон где-то в районе Бураку в Осаке. Меня отправили в бордель, отрабатывать мужнин долг. Не было ни единой возможности ни связаться с внешним миром, ни покинуть помещение. Я должна была «обслуживать» клиентов. Возможно, вы не поверите, что в двадцать первом веке в Японии существует сексуальное рабство. Вашему неведению можно только позавидовать, но сексуальное рабство не только безнаказанно существует, но и процветает именно благодаря неверию публики. Я и сама не поверила бы, что «уважаемых» женщин можно превратить в проституток, но владельцы борделей – мастера своего дела. У меня отобрали все, что принадлежало моей прежней жизни или напоминало о ней, – все, кроме сына. Мне позволили взять сына с собой, чтобы я не покончила жизнь самоубийством. Мои клиенты знали о том, что я подневольная пленница, и это придавало остроты их удовольствиям, ведь, измываясь надо мной, они становились соучастниками преступления. Но самой прочной была еще одна, последняя стена между мною и окружающим миром – то, что психологи называют «синдромом заложника». Я твердо уверовала в то, что заслужила свою участь и что в издевательствах надо мной нет ничего противозаконного. Теперь я была «шлюхой» и не имела никакого права уповать на помощь матери или старых приятелей, поскольку навлекла бы на них позор. Нет, пусть лучше считают, что я вместе с мужем-банкротом сбежала за границу. Вместе со мной в борделе было еще шесть женщин, причем трое с детьми младше моего сына. Тот, кто меня изнасиловал, стал нашим сутенером. Нам приходилось выпрашивать у него еду, лекарства и детские подгузники. Он снабжал нас наркотиками в строго отмеренных дозах, причем вкалывал их нам собственноручно, чтобы мы «не переусердствовали». Мы придумали себе новые имена и вскоре отстранились от прошлого, смирившись с новым образом жизни. Тем не менее все мы мечтали расправиться с нашим «хозяином» – потом, в неопределенном будущем, когда получим свободу, – хотя понимали, что никогда не посмеем вернуться в Осаку. За детьми мы присматривали по очереди, пока остальные «развлекали» клиентов. Сутенер пообещал, что тех, кто отработает сумму задолженности, отпустят на все четыре стороны, поэтому чем усерднее мы угождаем клиентам, тем быстрее освободимся. Осенью выпустили женщину, которая провела в борделе два года. Ну, мы думали, что ее выпустили.
Меня «освободили» раньше, потому что на следующий год у меня случился нервный срыв. Клиенты нажаловались сутенеру, что я им не угождаю. Как ни странно, тот поговорил со мной по-доброму. Сочувствие было еще одним оружием в его арсенале. Он якобы посоветовался с кредиторами и получил разрешение той же ночью перевезти нас с сыном в место поспокойнее. Он предложил отметить это событие джином с тоником.
Я очнулась, завернутая в одеяло. В душной темноте сознание мутилось от наркотиков. Сына рядом не было. На мне была ночнушка из борделя. На миг почудилось, что я похоронена заживо, но, ощупав все вокруг, я сообразила, что лежу в багажнике. Я нашла какой-то лом, и в конце концов мне удалось выбраться. Машина стояла в запертом гараже. В боковом зеркале я увидела отражение сутенера и похолодела. Он вроде бы спал. Потом я заметила, что у него дыра на месте носа. Кто-то сунул ему в ноздри дуло пистолета и нажал на спусковой крючок. Мой сын пропал. Я бросилась к выходу, но не сделала и пары шагов, как ко мне вернулась способность соображать. Я оказалась неведомо где, без гроша в кармане; все знакомые считали, что я исчезла. Мои нынешние «хозяева» наверняка решили, что меня похитили или убили те же бандиты, которые расправились с сутенером. Поразмыслив, я вернулась к машине и обшарила карманы его пиджака в надежде найти бумажник. В дорожной сумке обнаружилась пухлая пачка иен. Десятитысячные банкноты. Никогда в жизни я не видела столько денег. Я выбралась из гаража и поняла, что нахожусь в центральной больнице Осаки – именно там, где смертельно бледная женщина в ночнушке не вызовет никаких подозрений.
