– Но почему здесь только две яранги? – спросил Джон.
– Я расскажу! – заторопилась Кэлена. – Ходила я за дровами далеко отсюда. Возвращаюсь на закате с большой охапкой хвороста, поднялась на холм, откуда видно наше стойбище, и услышала крики. Они пришли! Эти русские! У них в руках были маленькие ружьеца и большие ножи. Сначала они схватили Ильмоча и тащили по стойбищу за ноги, словно тушу оленя. Зарубили его, сложили в яранге и принялись за остальных. Дети не успевали вскрикнуть, падали замертво. О, что они делали! В самых жестоких сказаниях такого никогда не бывало. Это могли сделать обезумевшие люди, потому что зверь такого не сообразит.
– А где же остальные? – нетерпеливо спросил Джон. – Почему только две яранги остались в этом стойбище?
– Обожди, – остановила его Кэлена, – все расскажу. Может быть, это мои последние слова в этой жизни… Слушай. Смотрела я издали и так оцепенела от ужаса, что не могла двинуться. Потом, не знаю, как это случилось, я закричала и бросилась с холма вниз. Я чувствовала, что пули бьют по куче хвороста, который я тащила на спине и забыла скинуть. Но почему-то в меня не попадали. Я ворвалась в чоттагин нашей яранги и упала без чувств. Сколько я лежала – не знаю. Когда очнулась – в стойбище уже никого не было. Я одна оставалась в яранге, наверное, подумали, что я умерла. Но я не умерла. Я встала и пошла искать живых. На месте трех яранг оставались только темные круги, не припорошенные снегом. А у Ильмоча… Когда я вошла туда, рассудок снова покинул меня, и не помню, как очутилась здесь… Когда приходил рассудок, я принималась звать на помощь, но горло испускало лишь странный вой, похожий на собачий. Я даже по-человечески разучилась плакать от горя, – немного удивленно произнесла Кэлена. – Когда я увидела тебя, мне показалось, что ты привидение. Но теперь я верю, что это ты, Сон, – старушка взяла руку Джона, внимательно осмотрела шов, который когда-то сделала своими руками, и заплакала: – Какая жестокая жизнь настала!
– Успокойся, – мягко сказал Джон. – Мы догоним их и накажем. А тебя возьмем в наше селение, и будешь жить у меня, как мать.
– Как мать, – прошептала Кэлена, – мать горя и потерянных детей…
Джон вышел из яранги и коротко рассказал о случившемся.
– На глаза старухе пока не показывайтесь, – попросил красногвардейцев Джон. – Пусть успокоится.
– Очевидно, часть пастухов белогвардейцы вынудили уйти вместе с ними, – рассуждал вслух Тэгрынкеу. – Далеко им уйти не удалось. Они где-то поблизости.
– Кэлену я возьму к себе, – сказал Джон. Тэгрынкеу молча кивнул. Лицо его стало жестким и непроницаемым. Он еще раз оглядел разоренное стойбище и горько сказал Джону:
– А ярангу с останками погибших надо сжечь.
К вечеру старуху удалось уговорить, что те люди, которые теперь пришли, ничего общего не имеют с белогвардейцами, и она пошла, ковыляя позади отряда, и часто останавливалась передохнуть. Джон шел рядом с ней, и они, бывало, даже теряли из виду отряд, который вел впереди Тэгрынкеу.
На одной из остановок Кэлена спросила Джона:
– А что ты без оружия идешь?
– Никогда в человека не стрелял, наверное, не смогу, – виновато ответил Джон.
– И даже когда твоих детей будут резать и колоть острыми ножами? – спросила старуха.
– Тогда смогу, – твердо сказал Джон.
– Но ведь может случиться так, что начнут с чужих детей, а потом доберутся до твоих, – сказала Кэлена, и Джону от этих слов стало неловко.
Тэгрынкеу почти не поднимал голову от земли, ведя отряд прямо по следу. Не прошло и четырех дней, как впереди показался дым, а за ним и две яранги.
– Вы со старухой пока останетесь здесь, – сказал Тэгрынкеу Джону, – а мы окружим бандитов и заставим их сдаться.
– Ты что же, считаешь меня наравне со старухой? – с обидой в голосе сказал Джон.
Тэгрынкеу смутился:
– Я не то хотел сказать… Понимаешь, старуху одну бросать опасно, мало ли что может с ней случиться? Ведь когда будут судить бандитов, она будет живым свидетелем.
– Она может остаться и одна, – ответил Джон. – Дайте мне оружие, и я пойду вместе с вами.
Тэгрынкеу распоряжался так, словно был самым опытным военачальником. Он велел отряду рассредоточиться и подходить к ярангам скрытно, широким фронтом.
Джон чувствовал возбуждение. Оно было неуместным, и он силой воли старался отогнать его, успокоиться. Но оно все больше охватывало его, словно Джон шел на моржей, залегших на лежбище…
Тэгрынкеу, слегка пригнувшись, осторожно ступал по кочкам и громким шепотом говорил Джону:
– За ярангами начинается нагорье. Оттуда нет пути никуда. Ильмоч всегда останавливался в этих местах. Если белогвардейцы побегут туда, их там ждет верная смерть…
Залп был совсем негромким. Когда охотятся за китом, гром выстрелов стоит над морем. А тут несколько нестройных щелчков пригнули отряд к земле, кинули на кочки Тэгрынкеу и Джона.
– У тебя на плече кровь! – закричал Тэгрынкеу.
Только после этих слов Джон почувствовал боль. Как же он не заметил пули? Он помнил только удар о землю, когда падал рядом с Тэгрынкеу.
Красногвардейцы открыли ответный огонь.
Тэгрынкеу подполз к Джону и осмотрел рану.
