— Хозяин этого дома — господин Дун Хун. Не сыграет ли он для нас первым?
Дун Хун тотчас поднялся, взял флейту и исполнил несколько мелодий. Фея слушала внимательно: игра была отвратительной, инструмент звучал гнусаво, казалось, будто в гнезде верещат птенцы ласточек или булькает вода в котле, где варят мясо. Фея посмеялась в душе над незадачливым музыкантом. Неизвестный же вельможа улыбнулся и сказал:
— Ваша флейта фальшивит, исполнение вам не удалось. Принесите свирель Ли Сань-лана, я покажу, как следует играть этот напев.
Ему подали свирель: играл вельможа неплохо, но подлинного мастерства ему не хватало, в простенькой мелодии он старался добиться только силы звучания — чудилось, будто священный Дракон силится подняться с поверхности моря к облакам, но никак не может достигнуть неба… Фея присмотрелась к незнакомцу и поняла — перед нею сам император, пожелавший остаться неузнанным. Она подумала: «Пусть я не самая догадливая женщина в мире, но по манере игры, по звуку, который человек извлекает из инструмента, я все же могу определить его характер и, может быть, даже его судьбу. У нашего государя широкая натура и многообразные таланты. Он проницателен, и мне, по-видимому, не скрыть от него своей тайны, как никому не остановить плывущие в небе облака. К тому же я не вправе обманывать императора, ведь я верная его подданная. А что, если воспользоваться удобным случаем, высказать государю свои мысли и этим помочь Яну?!» И, приняв решение, она стала дожидаться своей очереди играть. Тем временем император уже отложил свирель и слушал музыкантов, доставленных во дворец слугами Лу Цзюня и Дун Хуна. Настала очередь Феи. Она смело вышла вперед, взяла бамбуковую дудку и начала играть.
— Какое удивительное исполнение! — обратился к Дун Хуну император. — А какова мелодия? Представляется, словно Фениксы, самец и самка, поют на рассвете песню любви, и чистые их голоса летят выше облаков, и тот, кто слышит эту песню, пробуждается от сна, и другие птицы кажутся ему безголосыми! Это не «Светлая песня Фениксов»?
Фея убедилась, что Сын Неба тонко понимает музыку и настоящий ее ценитель. Она отложила дудку, взяла цитру, тронула яшмовыми пальцами струны… Когда замер последний звук, император радостно улыбнулся.
— Изумительно! Как будто по тихим водам реки плывут лепестки цветов — забываешь о всем мелком и суетном! Мы назвали бы эту мелодию «Лепестки на тихой воде». Впервые мы слышим такое искусство, такой чистый звук!
Фея заиграла другой напев, печальный и бередящий душу. Император всплеснул руками.
— Великолепно! Мы видели, как падают с неба снежинки, ковром покрывая землю, — о, как мы грустили по ушедшей без возврата весне! Это песня инского гостя Ши Куана под названием «Белый снег». Мало кто ее теперь знает, а жаль!
А Фея играла новую мелодию: начало ее было мощным, бравурным, а завершение — негромким и грустным. Слушая, Сын Неба то оживлялся, то впадал в глубокую печаль и, когда игра окончилась, проговорил:
— Несравненная мелодия! Она как весенний сон. Нам представились зеленые ивы на берегу Бяньшуй,[299] пестрые цветы во дворце, радость чередовалась в музыке с грустью. Это не напев под названием «Ивы», который исполнял суйский Ян-ди?[300] Подобные мелодии — лучшее лекарство от тоски!
Фея отложила цитру и взяла в руки двадцатипятиструнную арфу, зажала малые и оставила свободными большие струны и заиграла.
Сын Неба остановил ее.
— Отчего столько тревоги, столько мрака в этой мелодии? Словно поднялся ураган и погнал над морем тучи, словно появился знак грозной опасности и раздался призыв: «Возвращайся домой!» Да, это сочинение ханьского Тай-цзу под названием «Большой ветер». Но в нем он поведал о том, как великий герой древности своими руками создал новую державу, откуда же здесь эта тревога?!
Фея отвечает:
— Ханьский Тай-цзу, будучи начальником заставы в Пэйшуй, своим мечом длиной три чи отражал нападения разбойников восемь лет подряд. Ему нелегко пришлось! Этого не понимали его дети и внуки, и тогда он сложил песню, в которой напомнил о нуждах страны, призвал к бдительности и осторожности ее правителя. Вот почему слышна тревога в этой песне.
Император промолчал. А Фея вновь тронула струны, но теперь она заставила вести мелодию — легкую и звонкую — средние струны, зажав большие: казалось, капельки росы падают на поднос, осенний ветер поет в Улине.
— А это что за мелодия? — спросил император.
— Она написана на стихи танского Ли Чан-цзи[301] «Думаю о стране Хань». Сразу после восшествия на престол ханьский У-ди, правитель мудрый и талантливый, начал подбирать себе достойных помощников и советников, но возле него оказались люди, подобные Гунсунь Хуну[302] и Чжан Тану,[303] которые без устали восхваляли мудрость, славили и превозносили доброту У-ди, и он перестал верить[304] в Драконовых лошадей и Синих птиц, разочаровался в Хоучэне и красных туфлях. И когда страна пришла в полный упадок, потомки сложили песню, в которой оплакали У-ди и его доверчивость.
