– Нашелся один доброхот доброволец. Руки как крюки, работать не хочет, зато жрать готов в три горла. Я ему денежки плачу, кормлю, пою от пуза, а он, значит, поддерживает мой эксперимент на должном уровне. – Тарас по-собачьи мотнул головой, отгоняя докучливую осу. – Во всяком случае, почестнее, чем у тех же фараонов. Они-то в свои пирамиды, считай, ни камушка не вложили. А тут все без обмана.
Я удивленно качнул головой, Павловский скептически хмыкнул.
Возле каменной стелы телега притормозила. Нахмурившись, я прочел выбитые на каменной поверхности строки: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, к нему не зарастет народная тропа. Вознесся выше он главою непокорной аж Чингидинского столба».
На это я только покрутил головой. Хорошо хоть имя Пушкина здесь не значилось. Вместо подписи фермер оставил пустое место.
– Такое вот наследие мы после себя и оставляем. Нечем гордиться, верно? – Тарас дернул вожжи, и мул вновь поплелся по дороге.
Озеро мочи и каловая гора торжественно проплыли мимо нас. Странно, но, глядя на эти натуралистические памятники, я ощутил грусть. Молчал Димка Павловский, молчал и я. Глядеть на окаменевшую гору фекалий было в высшей степени муторно – и даже не столько из-за запахов, сколько от понимания сиюминутности всего сущего. Тарас был прав, гордиться подобными результатами не очень-то хотелось. А ведь это была всего-навсего физиология, не учитывающая ни обид, ни крови, ни предательства…
Вдоль дороги потянулись глиняные мазанки, мы въехали на территорию деревни.
– Как называется это место?
– Местные прозывают его Текаль. Уж не знаю, кто это выдумал.
– А что это? Деревня или город?
– Да черт его!… Вообще-то считается, что город, но между нами говоря – самая настоящая деревня. – Тарас небрежно циркнул слюной, но особого яда в его голосе я не уловил. Он просто констатировал факт.
– Какой же это город, – продолжал он рассуждать, – если дорог нет, электричества сроду не водилось и всем поголовно приходится жить своим натуральным хозяйством?
– Ничего, – обнадежил я фермера. – Наладим жизнь, и все у вас тут появится.
– Ой, сомневаюсь, Ваше Величество. Появиться оно может и появится, а только лучше уже не будет.
– Как это?
– Да так. Жизнь – она завсегда к худшему меняется. Молодость – ее ведь назад не вернуть. Так вот и с землицей нашей. Чем старше становится – тем смурнее и злее. Опять же и люди год от года скучнеют. Да и как тут не поскучнеть, когда кругом фильмы завлекательные, в журналах фотографии цветные, от радиоволн голова начинает болеть. А ведь детишкам-то нравится, они уже без этого и жизни своей не мыслят. Эвон сосед у нас учителем работает – рассказывал, что вызвал однажды девицу к доске, а она вышла да пукнула. Громко так. И что? Одноклассники, понятно, похихикали, а она ничего. Улыбнулась так мило, поправила челочку – и всех делов. А в наше время – от стыда бы человек сгорел, случись такое при людях.
– Ничего, Тарас, нравы мы тоже изменим! – не слишком уверенно заявил я.
– Выходит, для этого ты все и затеял? – пробормотал Павловский.
– Для этого в том числе. Увидишь, Димон, все вокруг изменится. Власть и сила должны опекать людей! Людей, а не самих себя.
– Так-то оно так, только про каких людей ты толкуешь?
– В первую очередь про талантливых, – жестко отчеканил я. – Таких, например, как Тарас.
– А таких, Петруша, всегда было абсолютное меньшинство.
– Ну и что?
– Как это что? Значит, большинство тебя будет ненавидеть.
– Черта-с два! Большинство меня будет уважать, как уважают всякую силу.
– Кары-Мурзы начитался?
– Не только.
– Оно и видно, пророк хренов. Лавры господина Авеля жить спокойно не дают?
– Причем тут Авель? Кроме своих предсказаний он ничего, в сущности, не сделал, а мы будем делать. И наведем в наших империях порядок.
– Чушь собачья. Ты развернешь очередную смуту, только и всего. – Дмитрий покачал головой. – Ни ты, ни Ленин, ни Гитлер со Сталиным – никто не читал Фрейда. А если и читали, то ни хрена так и не поняли. А по Фрейду нации никогда не мирятся со своими обидами и своим вассальным положением. Общественное бессознательное сильнее любой власти. Именно поэтому Тень Чегевары бессмертна. Она будет появляться всюду, где когда-либо ступала нога захватчика – у басков, в Палестине, в Чечне и в Ираке. А одними гамбургерами, Петруша, порядок не наведешь.
– Чегевара был романтиком, только и всего. В одной руке гитара, в другой автомат – вот и весь секрет его популярности. Об этом, кстати, мы тоже подумаем. О музыке, о моде, о молодежных кумирах.
– Не себя ли ты имеешь в виду?
– Причем тут я? Мы создадим культ талантов, понимаешь? Будем развивать акмеологию, поддерживать гениев, дарить людям новую иерархию и новую элиту.
– Какую еще элиту? – Павловский фыркнул. – Тех, что будут под Вивальди читать Камю? Или, танцуя на дискотеке, цитировать Сартра с Достоевским?
– Почему бы и нет?
