«Дорогой сынок, — писал Публий Фонтей, — тут на днях удалось мне подслушать разговор Цезаря с одним из его людей. Не самый, я скажу, хороший разговор. Я решил тебе написать. Предупредить, чтобы ты знал правду. Хотя говорят, что истина рождает ненависть. Эту фразу один раз сказал император, вроде бы она из какой-то нашей латинской пьесы. Рядом с Цезарем можно набраться всяких красивых фраз, и латинских, и греческих! Что за человек! Умнейший. И, главное, денежки никогда не придерживает. Деньги ему нужны, чтобы тут же отдавать другим — тем, кто с ним рядом. Легионеры его обожают. Так вот, о том разговоре. Я зашел в преторий и, ожидая Цезаря, присел к огню и накинул поверх своего плаща еще плащ колона,[127] что лежал на скамье, — было очень холодно. Цезарь вошел с одним из своих вольноотпущенников — тот отправлялся с молодым Крассом в Рим, а затем должен был сопровождать легата в Парфию. Цезарь не знал, что я рядом, думал, это один из его колонов, который не понимает по-гречески. Он догадывается, что я обо всем пишу тебе, и при мне никогда не сообщает ничего тайного. Так вот, Цезарь зашел и стал напутствовать вольноотпущенника по-гречески. Велел доносить Цезарю все, что происходит у Красса. И пока молодой Красс будет в Городе, и когда отправится к отцу в Парфию. И еще он сказал такую фразу: „Молодой Красс — хороший полководец. Но старику я не доверяю. Если старик вернется из Парфии живым, ему очень повезет. Я уже просил Публия Красса беречь мою конницу. Будет жаль потерять этих всадников. Ну, а ты береги легата“».
Клодий отложил таблички. Вот как! Занятно. Значит, Цезарь не верит в победу Красса. И, скорее всего, никогда не верил. И одновременно всячески толкал Красса в поход. Выпихивал Богатого из Рима.
Цезарь, Цезарь, что же тебе нужно? Легионы? Британия? Что еще? Неужели всего лишь царская власть?
Рано утром Агенобарб со своими людьми при свете факелов отправились на Марсово поле.
Клодий в этот раз не торопился. Полибий и Зосим выведут людей Клодия лишь на рассвете — ветераны Помпея и ветераны Цезаря уже заняли Марсово поле с ночи, чтобы обеспечить доступ только нужным людям. Утро выдалось холодное, низины были затоплены синим туманом, лишь вершины холмов возвышались. Спустившись с Палатина, Клодий погрузился в синюю пелену, идущий впереди факелоносец зябко передернул плечами, а факел его зачадил. Впереди замелькали неясные тени, расплылись желтые пятна чьих-то фонарей. Клодий невольно замедлил шаги и положил ладонь на рукоять кинжала. Два клиента, идущие следом, спешно приблизились к своему патрону.
Из тумана вынырнул человек, потом другой, они прыжками пронеслись мимо и скрылись. Лица бегущих с остановившимися выпученными глазами, как у глубинных рыб, казались неживыми. Впереди кто-то кричал. Заунывно, протяжно, на одной ноте. Один из мятущихся огней погас. Факелоносец Клодия остановился, вглядываясь в туман и пытаясь разобрать, что же происходит впереди. Лицо его застыло и сделалось рыбьим, как у встреченных беглецов. Уже явственно слышались крики и звон железа, тяжкое дыхание и топот тяжелых кальцей. Клодий увидел бегущих навстречу — человек двадцать, а то и более. Они, не останавливаясь, пронеслись мимо, последний, приотставший, хромал, и при свете факела можно было разглядеть, что щека его распорота и течет кровь. Пола тоги была вся в грязи, беглец постоянно на нее наступал и чуть не падал. Вслед за раненым трусил в своей белоснежной тоге кандидат Агенобарб, вмиг утративший восхитительную спесь.
— Разве ты не идешь на поле? — с деланным удивлением спросил Клодий, уже догадываясь, что произошло.
Агенобарб безнадежно махнул рукой:
— Ну его в Тартар, это консульство. Жизнь дороже. На следующий год изберут.
Уже когда Агенобарб и его спутники скрылись и туман начал потихоньку редеть, навстречу Клодию попалась еще одна группа. Три человека вели раненого сенатора; его тога безобразным комом была заброшена на здоровое плечо. Локоть сенатора и шею наскоро обмотали тряпками, сквозь бинты проступала кровь. Присмотревшись, Клодий узнал в пострадавшем Катона.
— Пусть Агенобарб вернется! — кричал Катон, напрасно пытаясь вырваться из рук клиентов и размахивая здоровой рукой. — Пусть он вернется. Он должен бороться до конца!
Поравнявшись с Клодием, Катон сурово глянул на бывшего народного трибуна:
— Идешь устраивать очередное побоище?
— Нет, я буду вести себя тихо. Не хочется, чтобы перед поездкой меня отделали, как тебя.
— Я выставлю свою кандидатуру в преторы! Не позволю Помпею захватить власть!
— Смелым Судьба помогает, — усмехнулся Клодий. Он, правда, подозревал, что Фортуна помогает не смелым, а хитрым.
