На ней была короткая юбка с серебряным отливом, и он откровенно пялился на ее ноги. Она же не обращала на него внимания, и в отсветах фонарей был виден ее напряженный взгляд, на лбу возникали и разглаживались складки, как будто вела беседу сама с собой – хмурой и нервной отвечала спокойная и расслабленная.
Он резко встал и быстро, стараясь успеть отойти подальше, прошагал в сторону мусорных баков. Его вывернуло, и стало вдруг хорошо, он почувствовал холодок легкого майского ветра.
И первые слова его, когда он вернулся, были – я знаю, где достать траву, пойдем? Она прищурилась насмешливо и сказала – пойдем.
А потом – комната Миши, тихого задротыша-очкарика с вытянутым лошадиным лицом, который приехал из какой-то астраханской рыбацкой деревушки, и в который раз его забубенный рассказ, как он стал счастливым обладателем целого пакета конопли – деревенские друзья прислали обычной почтой, и когда получал бандероль, оттуда просыпалась горсть конопляной шелухи, и как он поспешил уверить почтовых работниц, что это зеленый чай, а им было все равно, и рассказывал это с такой гордостью, что было ясно, что радуется он не пакету с сухой травой, а тем далеким единственным друзьям, которые помнили о нем и ждали на ближайшие каникулы. И она искренне улыбалась его рассказу, и не было в ней той надменности, которая мешала ему раньше просто подойти и заговорить. И пряный, дерущий горло дымок смешался с горячими парами водки, и в голове вдруг просияло, только ноги приклеились к полу. И так они сидели втроем на старом плешивом ковре, время от времени сгибаясь от безудержного смеха, который вызывали самые обычные слова в монотонных мишиных рассказах, до тех пор, пока на востоке не появилась светло-изумрудная полоса. А потом вдруг случилось то, чего он так боялся – память провалилась, и она потом рассказывала, как они завалились в его комнату, и он на полную мощность врубил проигрыватель с пластинкой роллингов, разбудив Марку, который тут же слинял из комнаты как лунатик, закутавшись в одеяло. И как они танцевали вместе, а он пытался перекричать хриплый голос из колонок – давай уедем отсюда, давай уедем, а она смеялась и спрашивала – куда, куда. А ему, похоже, и неважно было куда. В голове уже засело твердое, что отпустить ее он не должен ни в коем случае. И тут на помощь пришел помятый Марка, который организовал поездку за город. Очнулся он уже в электричке, и прислонившись к окну смотрел на нее с идиотской улыбкой и не мог поверить, что она рядом и такая близкая, своя. Они сошли на какой-то потерянной дачной станции по дороге на Питер и чтобы раздобыть поесть направились в единственный магазин. И пока Марка убалтывал продавщиц на бесплатное пропитание в виде завалящейся ржавой банки тушенки или хотя бы хлеба, они вдвоем, сдерживая нервный смех, набирали в пакет картошку из ящика, стоявшего возле прилавка. Ее глаза блестели от чувства опасности, она кивнула два раза и на третий они выбежали на улицу и долго не могли остановиться, как будто за ними гнались фашисты на мотоциклах. И когда остановились, выбитые из сил, они обнялись, повиснув друг на друге, и он почувствовал, как сильно бьется ее сердце. И после сладкой печеной картошки в только-только зазеленевшем лесу они снова сидели в электричке, уже обнявшись, и он зарывался носом в ее волосы, пахнущие костром и далеким ароматом шампуня с алоэ. И он не хотел ехать в общагу, боясь потерять ее, с какой-то болезненной уверенностью представляя, как они разбредутся по разным комнатам, свалятся в долгий сон и на следующий день забудут все то, что с ними было в эти угорелые сутки. Он потащил ее в центр города, который уже сверкал желтоватым светом фонарей и бил по глазам яркими красками подсвеченной рекламы. Они сидели на краю фонтана, напротив вылизанного макдональдса и целовались распухшими губами до ломоты под скулами.
И снова он провалился, и очнулся в середине следующего дня в своей комнате. Он вышел в пустой коридор. Он чувствовал, что прошлой ночью случилось что-то нехорошее. Он добрался до кухни, из которой несло сырыми картофельными очистками. Там уже были Марка и Миша. Он посмотрел на Марку, и тот отрапортовал с серьезно-сочувствующим взглядом, какой бывает только у хранителей пацанских тайн: с утра на серебристой тойоте уехала…
Раздевалка уже опустела. Остались только Андреич, сосредоточенно читавший какую-то помятую газету с разноцветными объявлениями, и Умрихин.
Он сидел неподвижно с зелеными штанами в руках. Сегодня с утра ему стало казаться, что каждое его движение, как будто ускоряет ток времени, приближая день расплаты. Прошла уже неделя с той встречи с коллектором, а впереди – пустота.