Завтра все эти магнаты, бизнесы, теледеятели, и потухшие вдруг за ненадобностью звезды, окучивающие большой капитал, ответят новой порцией проседания рынка. Вал акций, крах фьючерсов, вялость рубля возопиют в ответ на невнятное бормотание безликих ребят из кремлевских застенков. Новые миллиарды хлынут за бугор в поисках безопасного существования. Сейчас души гостей наполнялись безудержным чувством, которое можно было описать краткой отточенной формулировкой – хоть трава не расти, и сердце резонировало с долбящим ритмом, несущимся из пятиметровых динамиков.
Коллекционный шотландский виски, мексиканская текила, прилетевшая прямым рейсом из Мексики, и прохладная русская водка делали свое дело. У каждого действия есть последствия. О последствиях они уже знали, счетчики в головах молотили цифры и подбивали проценты, графики завтрашнего настроения удивительным образом совпадали с графиками падения всех этих номинальных бумажек. Поэтому действия должны быть на славу.
Со сцены полились дребезжащие монотонные звуки, удары о шаманский бубен размножались на тысячах инструментах и звуковых дорожках. Гул в голове постепенно заглушал страх, и вся респектабельность и серьезность стали постепенно исчезать. Сейчас они стали тем, кем и были под панцирем спокойной самодостаточности. Они на полную мощь ощущали себя жрецами жизни, теми, кому открылась вся грубая красота материального существования. Вибрация в области солнечного сплетения, щекотавшая нервы каждый день и даже во сне, не дававшая им покончить с бизнесом и как китам выброситься на тихий новозеландский берег, усиливалась и заставляла двигаться без передышки. И вот уже один, второй, третий вздрогнули телами и вбуравились в молодую массу одинаковых красавиц на танцполе.
В моменты всеобщего безумия Даренко становился спокойным, моторчик, хотя что уж там, реактивная турбина внутри глохла и ему хотелось натянуть на себя защитные чехлы. И сейчас он лежал, вполне себе пьяный, один на изогнутом буквой «С» диване в самом дальнем шатре, отгороженном от буйства на сцене плотными шторами и почти уже заснул под грохот музыки, когда к нему пришли трое.
Улыбались всей своей ослепительной металлокерамикой, осторожно похлопывали его по плечам, поздравляли. Конечно, кто-то из гостей помнил, что у Даренко в этом месяце – когда? пятого или девятого, а может быть двадцать второго? – был день рождения, многие не знали вовсе, потому что ни разу не слышали, чтобы он собирал гостей по этому поводу, и только эти трое ведали, что сегодня их Серому исполняется пятьдесят пять, и что только они из всей этой отрывающейся шоблы имели право поздравить его как в старые времена. Даренко улыбался слабо, представляя себя со стороны и наигрывая смущение, кивал на их лепетание, хоть и не разбирал ни слова из-за долбежки чеканных звуков.
Они активничали, потирая руки и похохатывая. Налили по рюмашке, хлопнули вчетвером за здоровье-успехи, а потом быстренько организовали кинопросмотр – поставили на столик семнадцатидюймовый мак и запустили на дисплее какие-то давнишние кадры. Казалось, что в ноутбук запихали старую видеокассету – те же размытые краски, помехи – раритетное порно?
На экране замельтешили загорелые тела, пляж, море, советские вывески «отдых… трудящихся… партия…» и совсем еще мальчишеские тощие лица, в которых при большой проницательности можно было угадать распухшие, с натянутым как латекс загаром лица этих четверых в шатре… И резко – дождливый день, какая-то подмосковная станция, вагоны-вагоны, крафтовые коробки с трафаретной печатью «Pall Mall», те же герои, только лица поизносились и прищур хищный то ли от дождя, то ли от страха. А вот какая-то важная встреча, зал, столы размером с футбольное поле, мрамор, сшибающая своей тупостью и леденящей загробностью роскошь, и опять они – неразличимого возраста. Двадцать пять, тридцать, сорок? В одинаковых широкоплечих черных костюмах, и только худые белые запястья выдают спрятавшуюся молодость. Для них время несется уже с утроенной скоростью, его не приумножить, им не запастись впрок, оно хитрее – только набирает ход под напором их энергии, не угонишься.
Чем дальше двигалась полоска в окошке плеера, тем мрачнее становился Даренко. Он поглядывал на своих старых – кого? друзей? компаньонов? – как будто сверяя копию картины с оригиналом. А троица на другом конце полукружья дивана, ловила его взгляды, одинаково улыбалась в ответ и желая поддержать
– Какие ж вы мудаки! – заорал Даренко, пытаясь прорваться сквозь бетонную стену музыки. Он захлебнул из рюмки – чего? текилы? водки? Один хрен.
Он показал пальцем на самого мощного, с зализанными кудреватыми волосами и челюстью-трапецией.
– Вот ты, Женя… На тебе же, урод, восемь трупов, а ты сидишь лыбу давишь… В Думу пошел… политик, мать твою – Даренко раскачивало слегка, как в вагоне неторопливого поезда. На экране Женя пел в караоке, а на диване оглох от музыки совсем, смеялся, палец вверх показывал, мол, да, Серый, круто я, круто мы.