Даренко погрозил пальцем лысоватому, с застывшими акульими глазами, который все никак не мог избавиться от жажды, хоть и ветерок дует зябкий, и без конца подливал минералку в круглый бокал.
– Виталя… Думаешь, до сих пор не знаю…, кто тогда в девяносто четвертом финдеректора нашего грабанул? А? Виталя, ау-уууу.
Виталя похлопал себя по ушам, рассмеявшись, но тоже порыв друга оценил, показал бицепс – вместе мы сила.
– Счастлив стал, Виталя? Два миллиона… всего-то… Как был мразью мелкой, так и остался. – прохрипел Даренко.
Третий развалился, распластав руки по спинке дивана, освободив короткую крепкую шею от фиолетового галстука, и на лице его как желе колыхалась счастливая пьяная улыбка.
– Коля-Коля… Николай!
Даренко уже не пытался переорать музыку.
– Иуда… в бермудах… Наложил поди, в бермуды, когда я в том мерсе выжил? Мне ж на следующий день коломенские твои и сдали тебя с потрохами…
Он опрокинул рюмку, не переводя дыхания еще одну, и перед третьей выдохнул, ухмыльнувшись:
– Один я, блядь, ангел с небес!
Последние дни начинались с монитора, на котором проступали давно знакомые полуслепые картинки с подробным, до миллисекунд, таймером в правом углу. Вот бизнес-центр, пропускающий через себя сотни людей – первый, второй, третий, парочка весело переговаривается и забегает внутрь. Вот вид проходной, одни и те же заспанные лица, а после обеда довольные, походка неторопливая, возвращаться на рабочее место не охота. Вот дорога, по которой проезжают машины – серые, темно-серые, черные и белые. Нудный черно-белый мир, в котором нет ничего подозрительно, рентгеновский снимок обычного дня, не обнаруживший вывиха, перелома или инородного тела.
Лошманов надеялся, что на свежие глаза попадется нужная деталь, малейшее неестественное движение губ или жест рукой, или машина с царапиной непонятного происхождения. Но даже аналитический отдел в двадцать пар глаз не заметил ничего интересного, с чистой совестью поставив твердую резолюцию на архивирование записей видеонаблюдений.
Второе обрушения на юго-западе, которое взвалили на него, иногда напоминало ему о себе тиком левого верхнего века. Тогда его мозг разрывали тысячи страниц информации от архитекторов, инженеров, строителей, электронщиков, химиков, подрывников; донесения кротов из всевозможных мелких воинственных организаций, которые на деле оказывались собраниями кухонных пустобрехов, задушевные беседы с вожаками-националистами и исламистами, напуганными бизнесменами и немногословными авторитетами. Тогда была ярость и ощущение, что хвосты неведомой сокрушительной силы – вот они, чуть-чуть дотянись. Потому что как у каждого действия есть последствия, так и каждого последствия есть действия, оставляющие память даже на крохотном осколке кирпича, не может быть такого, что здание обвалилось само по себе. Иначе, законы природы не действуют, и Порфирий Иванов разгуливает в трусах по Луне, и вампиры живут среди нас, и на самом деле именно Дед Мороз кладет подарки под елку.
Бред какой-то – повторял он, когда очередная ниточка обрывалась, и чтобы окончательно не сойти с ума, он разогревал внутри себя единственную правдоподобную версию. Раздолбайство. Все-таки конструкция, все-таки раздолбаи-таджики или на крайний случай потерявшие нюх эксперты.
Третий взрыв уже поселил в его сердце равнодушие – приходить в ярость от неизвестности, как злиться на дождь, который не прекращается вторые сутки. Все версии уже были отработаны от и до, поэтому с каждым днем он все чаще уходил в посторонние мысли.
Два дня назад позвонил Вере, давно жившей в Воронеже с их сыном, Лериком, который в следующем году уже заканчивал школу. Он задавал простые вопросы, Вера что-то отвечала, а он слышал только ее раздражение и желание поскорее закончить разговор. И он думал в это время, чем он так ее раздражает – она что-то готовит, или собирается куда-нибудь пойти, или разговаривала с подругой, а может быть, лежит в постели с мужчиной, а он отвлекает, позвонив вдруг просто так с бухты-барахты. А может, сидела одна и просто смотрела в окно, забывшись. Странно, думал он, вот ведь тоже где концов не сыщешь, жили-жили пятнадцать лет, и – на тебе, все рухнуло, превратились в соседей, видеть друг друга не могли, а на редкие, исключительно похотливые, его попытки подкрасться ночью к ее телу, она отвечала брезгливым цыканьем и отодвигалась к стенке. И ведь не было никого на стороне, никто не закладывал бомбу, сын рос, и хотя бы поэтому конструкция должна была держаться крепко. Вскоре она уехала, согласившись не портить его анкету и остаться в официальном браке.
– Вера, Вера, Веры нет, – повторял он, стоя возле единственного небольшого окна с решеткой, стряхивая пепел с уже третьей за полчаса сигареты.
Он сел за свой стол, обитый листами нержавейки. Напротив него сидел Магомедов, молодой парень с клочковатой рыжей бородой, на голове его была белая вязаная шапочка, которую оставили по приказу Лошманова.
